Он становится преподавателем в заочной школе искусств, что отвечает его цели исправить мир и себя. Однако никаких изменений не происходит до тех пор, пока де Домье-Смит не получает письма от монахини Ирмы с рисунками, которые он находит талантливыми. На его эмоциональное письмо с предложением о помощи следует холодный отказ отца-настоятеля продолжать сотрудничество с заочной школой искусств. Герой расстроен, ибо ему показалось, что в лице Ирмы он нашел родственную душу, которой можно помочь, и начинает строить планы дальнейшего общения с ней и исправления мира. Де Домье-Смита останавливает внезапное мистическое озарение, которое он переживает, оказавшись возле витрины ортопедической мастерской. Он ощущает отсутствие пространственно-временных границ и на мгновение выходит за пределы своего «я». Вряд ли стоит отождествлять видение героя с дзеновским «сатори», как это делают некоторые исследователи Сэлинджера. Де Домье-Смит не переживает пробуждения, ибо для этого требуются усилия, связанные с практикой медитации, которых он вовсе не прилагает. Озарение приходит к нему неожиданно, помимо его воли. И все же, пережив ощущение относительности, условности своего «я», Де Домье-Смит отказывается от намерения навязывать миру свою волю и учить Ирму. Он делает шаг к отрешенности от мира. Последние впечатления, которыми он с нами делится, демонстрируют его превращение из невротичного романтика в бесстрастного созерцателя.
Сборник замыкает рассказ
Проблематика, которая открывается в рассказах Сэлинджера, несколько уточняется в его повестях о Глассах. В известном смысле эти повести строятся Сэлинджером как своеобразные комментарии к более ранним текстам. Все то, что было скрыто в системе образов, пространных диалогах, будет обстоятельно предъявлено читателю. В повестях Сэлинджер предельно эксплицирует все стороны эстетического человека и намечает путь его преображения в человека этического.
Произведения Дж. Д. Сэлинджера являют собой встречу разных философских теорий и религиозных практик, среди которых особое место занимают теистический экзистенциализм, психоанализ, дзен и ведантизм. Эта встреча очевидна уже в его «Девяти рассказах». Впрочем, ее выявление, как правило, усиливало ощущение энигматичности рассказов и нередко приводило критиков к обоснованию противоречащих друг другу интерпретаций[397]. Данный парадокс был вызван, во-первых, полным отсутствием каких бы то ни было комментариев, исходивших от самого автора, а во-вторых, его сосредоточенностью главным образом не на философской и религиозной рефлексии, а на предъявлении читателю исключительно предметного мира и персонажей, взятых в конкретных ситуативных ощущениях[398]. В повестях о Глассах Сэлинджер преодолевает энигматичность, дополняя прежнюю конкретность «проблемными» диалогами своих персонажей, выступающих носителями вполне определенных философских идей и религиозных ценностей. Так, в текстах «Фрэнни» и «Зуи» Сэлинджер фактически прибегает к прямому высказыванию, и потому эти повести в известном смысле оказываются развернутыми комментариями к его «Девяти рассказам».
В повестях о Глассах читателю открывается еще одна религиозная традиция, которая была не очевидна в рассказах, – исихазм. В повести «Фрэнни» главная героиня Фрэнни Гласс рассказывает своему бойфренду Лейну Кутелю о русской исихастской книге «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу», которая представляет собой наставление в Иисусовой молитве. Фрэнни с восторгом пересказывает содержание этой книги и дважды в повести, оставшись наедине, практикует Иисусову молитву. В повести «Зуи» теперь уже Зуи, Захария Гласс, брат Фрэнни, говорит об «Откровенных рассказах» своей матери, но, в отличие от сестры, делает это с некоторой иронией. Исихазм и молитва оказываются, таким образом, в центре внимания персонажей Сэлинджера. Забегая вперед, заметим, что исихазм в случае Сэлинджера корректируется идеями Сёрена Кьеркегора, и, таким образом, в повестях происходит интересный диалог Востока и Запада, свободы и необходимости, мистицизма и рационализма, созерцательной жизни и жизни деятельной.