Повесть «Фрэнни» поначалу обозначает кажущуюся непримиримость этих полюсов. Центральное место в ней занимает диалог невротичной Фрэнни и Лейна Кутеля. Лейн, студент Йельского университета, – сухой филолог-аналитик, прибегающий в своих штудиях о Флобере к классическому психоанализу. Его приземленности, рассудочности Фрэнни противопоставляет Иисусову молитву, преодолевающую притяжение человеческого, исихастское движение к Богу. Однако практика Иисусовой молитвы, как выясняется в повести «Зуи», не приносит Фрэнни облегчения, а, напротив, усугубляет ее невроз и приводит к психическому срыву. Зуи предлагает Фрэнни несколько иной путь, идеал, который Кьеркегор назвал «этическим». Он говорит об обретении Бога через земную миссию, и этот совет позволяет Фрэнни вступить на путь различения Христа в себе и в других и перейти от символической смерти к духовному преображению. По сути, «Фрэнни» и «Зуи» повторяют логику повести «Над пропастью во ржи», которую можно прочитать как историю смерти и возрождения.
Книга «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу» была впервые опубликована как анонимный текст. Вопрос об авторстве «Откровенных рассказов» стал в свое время предметом активных дискуссий[399]. Однако последние текстологические исследования А. М. Пентковского убедительно доказывают, что автором книги был Арсений Троепольский (1804–1870)[400].
«Откровенные рассказы» были впервые опубликованы в 1881 году в Казани. В 1883 году вышло второе издание, а в 1884-м – третье. В 1930 году книга была выпущена для русской эмиграции издательством «YMCA-Press» и затем многократно переиздавалась. Английский перевод («The Way of a Pilgrim and The Pilgrim Continues His Way»), выполненный Р. М. Френчем, вышел в 1931 году. Именно это книгу и читали герои Сэлинджера из семейства Гласс, сначала старшие братья, Симор и Бадди, а затем Зуи и Фрэнни.
«Откровенные рассказы странника духовному своему отцу» были предложены Арсением Троепольским как анонимный текст, как будто не имеющий авторства и тем самым демонстрирующий религиозное смирение, подчеркивающий незначительность автора перед людьми и Богом. Рассказчик не имеет имени и зовется «странником», что также подчеркивает его смиренность и обобщенность фигуры, вмещающей коллективный опыт духовного восхождения и исихастского богообщения. Оставаясь обычным мирянином, он в то же время обретает общечеловеческий статус. Сэлинджер не мог не обратить внимания на эту стратегию автора, поскольку сам он, как известно, всячески старался тщательно скрывать свою биографию от публики[401], умаляя тем самым свою личность, приближая ее в акте смирения к анонимности и предъявляя лишь косвенно в виде своих трудов.
В отличие от большинства исихастских текстов и многократно упомянутого в «Откровенных рассказах» и в повестях Сэлинджера «Добротолюбия» («Philokalia»), текст Арсения Троепольского обращен не к аскетам, а к мирянам[402], то есть к самой широкой аудитории. И хотя в рассказах периодически возникают фрагменты сочинений авторов «Добротолюбия», а в седьмом, последнем рассказе разворачивается богословский диспут, в целом их автор избегает богословской интонации, придерживаясь формы обычной устной беседы.
В «Откровенных рассказах» есть сцены, которые могут прочитываться аллегорически, как, например: пожар в доме Странника (преходящий характер земного), нападение волка (искушение), готовность отдать в залог свой паспорт (готовность пожертвовать мирским ради духовного, стремление поставить долг перед Богом выше гражданского долга), исцеление женщины, жены управителя, подавившейся костью (аналог духовного очищения), но текст не становится чистой аллегорией вроде книги Джона Бэньяна (1628–1688) «Путешествие пилигрима» (1678)[403]. Это пространство повседневных событий, конкретных, а не условных бытовых обстоятельств, случайных переживаний. Действие происходит в России, в конкретную историческую эпоху (начало XIX века), перед читателем предстают сугубо русские, хорошо узнаваемые типажи, относящиеся к определенным сословиям (помещик, священник, старец, учитель, профессор, офицер, купец, беглые солдаты и др.). Конкретность, повседневность, реалистическая событийность должны создавать иллюзию не фикциальности, а фактуальности, правдивости, чтобы дидактический текст воспринимался как живое свидетельство. А практика Иисусовой молитвы, изложенная весьма обстоятельно, и последовавшее за ней духовное преображение странника виделись бы в этом свете вполне достижимыми. Причем не для узкого круга монахов, но для всякого человека.