– Это такая женщина, которая забивается в угол и смотрит оттуда глазами побитой собаки, глотая слёзы, даже если её обидели непреднамеренно. Она никогда не отстаивает свои интересы и позволяет надо собой глумиться. Вместо того, чтобы адекватно сказать, что её не устраивает, она судорожно сжимает ручонки, начинает расстроенно моргать и всячески показывать, кто здесь виноват в её состоянии. Причём молча. Узнаёшь себя?
– Я… я не такая, – сопротивляюсь подобной характеристике, которую откровенно больно слышать от воплощения женственности – Мирры.
– Тебе сейчас больно потому, что я давлю на красные точки, – говорит она, – но я это делаю, чтобы быстрее показать тебе выход.
– Ладно, продолжай, – я делаю глубокий вдох животом и даю себе возможность выслушать правду до конца.
– С женщиной-жертвой жить тяжелее всего. Мужчина постоянно чувствует, что он что-то должен, что-то сделал не так, и он пытается исправить ситуацию, но поскольку женщина молчит, он не понимает, как это сделать. И тогда он уходит.
– Да, примерно так оно всё и есть, – отвечаю я горько. – Всем им нужна счастливая, ресурсная, полная энергии женщина, а не страдающая жертва. И как я должна полюбить себя, такую?
– Забудь уже это слово: «должна». Есть и хорошая новость, – говорит Мирра. – Ты способна любить всем своим сердцем. Вот, смотри.
Перед моими глазами возникает комнатка, в которую один за другим заходят все мужчины, которых я любила в своей жизни. Я смотрю на них и понимаю две вещи, – насколько они все разные между собой, и насколько одинаковые чувства и эмоции я испытывала каждый раз, влюбляясь.
– Видишь, – поясняет Мирра. – Мужчины все разные. А твои чувства были одинаковыми. Какой вывод?
– Что дело не в мужчинах? Что все чувства – внутри меня?
– Да, ты сама набираешь кнопки на сейфе, закрывающем твоё сердце. Своими собственными пальчиками. Только ты знаешь пароль.
Сама разрешаю себе, и сама набираю эти кнопки. Так что всё вообще – во мне, внутри меня, – вся эта способность раскрываться и любить на полную катушку.
– Понимаешь теперь, что и упрекать некого, и что не нужно ожидать нужных ключиков к твоему состоянию от приходящих мужчин, когда код знаешь только ты?
Киваю головой. Ну, конечно! Нечего ждать от других, и нет ни ненависти, ни пренебрежения, а есть только одна благодарность ко всем этим мужчинам.
– То, про что ты говорила – это такая практика, да? – я возвращаюсь к сказанному ранее.
– Можно сказать и так, – улыбается Мирра. – Эта практика называется жизнь. Просто дыши осознанно и разрешай, чтобы Свет Творца шёл сверху на вдохе, а Любовь Земли поднималась снизу на выдохе, – она смотрит наверх, в солнечную дыру, как будто определяя время: – А теперь тебе пора идти, моя дорогая.
Она нежно обнимает меня, аккуратно держа мышку в ладони, и затем говорит, указывая на один из пещерных проходов:
– Выход – обычно там же, где и вход. Однако, сейчас тебе – туда.
Так не хочется уходить из этого пространства… Но ночь на исходе, и пора просыпаться.
С утра я просушиваю тент от палатки, развесив его на верёвке. Ветер выдувает конденсат за несколько минут. Пакую всё в рюкзак, улыбаясь. Пока утро – надо двигаться. Меня ждёт мой сарлык.
Обнимаю Диму.
– Спасибо за всё, Дим.
Он отмалчивается. Выхожу.
Дорога в одиночку не становится легче или короче. Она такая же тяжёлая и длинная. Пью воду, иду, рюкзак тянет. Машины проезжают, но редко. Торможу одну – это оказывается таксист.
– До Мульты докинете?
– Садись. Сто рублей.
– Пятьдесят.
– Договорились.
Едем. Молчу. Как-то не хочется ничего рассказывать или делиться энергией, когда везут за деньги. Меркантильность, ага.
В Мульте долго и мучительно стою в магазине, глядя на прилавок, – с одной стороны, нужно купить продуктов, с другой – их потом придётся тащить на себе.
– Скажите, – спрашиваю угрюмую продавщицу, которая, кажется, ненавидит весь мир, а туристов в особенности: – А можно купить не килограмм вермишели, а полкило?
– Нет, – бурчит она.
– Ладно. Давайте килограмм. А можно ещё прозрачный пакетик попросить?
– Нет. Пакеты только для весового продукта.
Ладно. Покупаю ещё сардельки и хлеб.
Пока я пакуюсь, в магазин заходит бабушка с мальчиком и покупает горсть леденцов.
– Ничего не жрёшь, так хоть конфет поешь, – говорит она беззлобно, давая ему один леденец, и добавляет уже воинствующе: – И никаких жевачек!
Странная логика. Выхожу на улицу.
Во дворике, на скамейке сидят несколько женщин, разговаривают. Спрашиваю их: правильно ли иду, ибо способна заблудиться даже в трёх соснах. Да не, даже в двух. Кивают головами, мол, дорога верная.
Выйдя за пределы Мульты, сажусь на лежащее на земле поваленное дерево и ем сардельки с хлебом. Потом звоню своим, потому что на моём телефоне наконец-то появилась связь. Ещё звоню Маше:
– Маш, хочу сказать, что мы с Антоном добрались до Мультинских озёр, всё нормально. А что, косуля-то нашлась?
– Косуля-то? Ушла она: в том месте, где протекает речка, щель под забором большая – вот туда и прошмыгнула, видать. Сезон гона у оленей, вот и сбежала косуля, – отвечает жизнерадостно Маша. – Заходи в гости-то!
