…И опять потекло всё по-прежнему: работа, поездки, Саша. Свободного времени почти ни на что не оставалось. Но мы пытались найти его, чтобы иной раз сходить на концерт или в театр. Помню, мы пересмотрели почти все балеты Ноймайера, американского балетмейстера, гения, создавшего в Гамбурге целую балетную индустрию. Мы увидели и «Трамвай „Желание”» на музыку первой симфонии Шнитке, и «Даму с камелиями», и «Сон в летнюю ночь» Мендельсона с музыкальными вставками Лигетти, и незабываемого «Ромео и Джульетту». В этот день Додик играл в Гамбурге по телевидению под управлением Максима Шостаковича. Это было утром, а вечером нас вместе с Сашей пригласили на премьеру. Приехала также и вдова Прокофьева из Парижа, Лина (о ней – замечательная и страшная книга В. Чемберджи «XX век Лины Прокофьевой») – маленькая, ещё очень красивая женщина, прекрасно говорившая по-русски (она испанка). Мы сидели в ложе вместе с ней, и она восхищалась, что «за всю свою жизнь не видела подобного спектакля!» А это-то при том, что она пересмотрела всё и везде! А наш Сашенька, потрясённый впечатлениями, последним покинул зал…
…В конце 70-х просочились слухи, что можно поехать в Москву с туристической группой через Копенгаген. В это трудно было поверить. Мы навели справки и узнали, что уже некоторые смельчаки воспользовались этим. Я пригласила Хенни поехать вместе. Но если со мной номер не пройдёт, ей придётся ехать одной. Мы написали в датское бюро путешествий и получили ответ со списком необходимых документов. Но паспорта у меня (у нас) ещё не было, а только та самая итальянская бумага, с которой мы тогда пересекли границу. Мы решили рискнуть и послали документы.
Через несколько дней приходит разрешение! Еду в Москву! Спустя три года!
По телефону договариваюсь с мамой: если мы вовремя приземлимся, без пробки доедем до гостиницы и оформление наше пройдёт быстро и без осложнений, то мы все вместе – я, Хенни и мама встречаемся под воротами – входом в Кремлёвский Дворец Съездов, и сразу бежим на «Дон Кихота» с Максимовой и Васильевым…
…Летим в Москву, у меня состояние обморока, Хенни держит меня за руку.
Неужели увидимся?
Прилетаем вовремя, долгий контроль, бесконечная поездка до гостиницы. Наконец мы у рецепции, сдаём документы. Мои разглядывают долго, то поднимая, то опуская глаза – на паспорт, на меня, на паспорт, на меня. Обошлось!
Наконец-то мы в номере: две койки, две тумбочки, стол, стул и ванная без горячей воды. Кое-как приводим себя в порядок, и бежим, как сумасшедшие.
Гостиница вроде бы недалеко от Кремля, но надо пройти пешком к мосту, потом – через мост, потом направо; времени почти не остаётся, начало в семь; уже без трёх минут, уже вижу маму, нервно поглядывающую на часы, уже семь; кричу: «Мама! Мама!» – она не слышит, уходит. Ещё раз: «Мааа-мааа!!!!!!!!» – поворачивается, не верит! Кидаемся в объятия, плачем, Хенни плачет…
…Целая неделя в Москве!
Пошли на концерт Рихтера в Большой зал. Сижу в шестом ряду с носовым платком в руке, а ползала смотрит не на сцену, а на меня, поверить не могут, что это я – живая, здесь, в Москве, на концерте – я и сама не верю! В перерыве все подбежали, набросились, пройти не дают. И вдруг – Стасик (Станислав Генрихович Нейгауз) буквально подбегает, берёт за обе руки, целует в щёчку: «Танечка! Это вы?» Всё нереально, цепляюсь за Хенни, только бы не упасть…
Остаток недели провела я дома, с мамой, папой, сестрой и бабушками. Друзья и знакомые забегали «пощупать», в надежде, что мой приезд – это только начало.
И, действительно, этому было продолжение – я приезжала ещё три раза в Москву и дважды из них с Сашей.
В 90-м году мы уже вместе с Додиком приехали официально (после падения стены) с концертом по приглашению министерства культуры, 15 лет спустя после эмиграции…
После трёх лет преподавания в Гамбурге Додика пригласили на место профессора в Любек – один из самых старинных, сохранившихся городов Германии. Немножко заспанный и скучноватый, он славился тем, что там жил Томас Манн; на одной из прилежащих к Ратуши улиц находился дом Будденброков, а недалеко, поодаль – собор, где работал Букстехуде (Бах приходил к нему пешком из Арнштадта). И, конечно же, гордостью Любека в эти годы стала высшая школа, которая вознеслась на вершины «Струнной Мекки», как её называли во всём мире, после прихода в неё Додика и Захара Брона.
С Любеком нас связывают двадцать лет интенсивной работы, на протяжении которых Додику удалось создать класс, выходцами которого стали сегодняшние звёзды на международной сцене. Я часто помогала в классе, выступая со студентами в концертах, записываясь на радио, а также участвовала в конкурсах. Вспоминаю конкурс им. Ростроповича в Париже. Играла я там с двумя нашими ребятами довольно сложную программу. После первого тура прибежал Ростропович, похвалил за Первую сонату Бетховена: «Лучший Бетховен на первом ту’е!», расцеловал и убежал. А потом подошла и вся комиссия: Пьер Фурнье, Рая Гарбузова, Леонард Роуз (в комиссии также присутствовали Aнри Дютийё, Витольд Лютославский и Антонио Янигро).