…Будучи в оркестре, Додик получил приглашение на место профессора в Гамбургскую высшую школу музыки и театра. Ему исполнилось 30 лет и в газетах писали: «Самый молодой немецкий профессор, и из Литвы!» (кстати, его новая профессия помогла нам очень быстро получить немецкое гражданство).
Постепенно педагогическая и концертная деятельность вытеснили оркестр и он покинул его.
В первые годы в академии я интенсивно помогала в классе, аккомпанируя студентам, а позже выезжала с ними на концерты и записи на радио, а также и на конкурсы – получила даже премию вместе с нашей ученицей за лучшее исполнение «Арпеджионы» Шуберта, во Флоренции.
…Саше исполнилось шесть лет и он пошёл в школу, предварительно пройдя несколько тестов на интеллект. Учителя знали, что он иностранец и поражались его способности разговаривать, читать и уже писать понемецки.
Жаль, что мы не приложили особых стараний к его русскому; он, правда, говорит, и довольно прилично. Те, кто его слышит, хвалят: «У тебя хороший русский!», а он отвечает: «Это не русский, это – эмигрантский!»
Многие друзья удивлялись: «Как же так? Он же не сможет читать в оригинале Чехова и Толстого?!» На что я отвечала: «Зато – Шиллера, Гёте и Шекспира» (в школе преподавали английский наравне с немецким).
Учился он так себе (до того момента, пока в школе не появился предмет драматического театра), часто приходил из школы заплаканный и обиженный – его «тюкали», как иностранца, и к тому же он был полноват. Однажды спрашиваю, что случилось, он отвечает, что кто-то побил его. «А почему ты не сдаёшь сдачи?» Он: «А я боюсь его убить!» (Саша был всегда самым большим в классе, и к тому же – крепышом). «А ты не бойся!»
На следующий день он приходит с победоносным видом и говорит: «Сейчас тебе позвонит его мама». Я: «Надеюсь, ты не убил его?» Звонит мама; кое-как, на калечном немецком ору в трубку, что они услышат обо мне, если это ещё раз повторится…
…Почти в тоже время произошло трагическое событие, омрачившие наши последующие годы.
Саша заболел, и обнаружилось это следующим образом: однажды собираясь в школу, он надел разные ботинки на обе ноги, а третий держал в руке, и войдя к нам в спальню, настаивал надеть его тоже. Похоже было на то, что он в полусне, бредит. Я отвела его в школу, а обратно он пришёл сам, и всё забылось.
Но вскоре странности стали повторяться, часто в разговоре как будто «пропадал», остановившимся взглядом глядел в пустоту, а за столом продолжал есть из пустой тарелки. Всё это продолжалось какие-то мгновения, и после этого всё шло по-прежнему. Но приступы эти, хоть и маленькие, повторялись всё чаще и чаще, и мы, полные страха и недоумения, побежали ко врачу. Выслушав нас, он принялся осматривать Сашу, сделал обследование головного мозга – энцефалограмму и поставил страшный диагноз – эпилепсия. У нашего Сашеньки – эпилепсия!? Наш сладенький, жизнерадостный, светлый, здоровый мальчик – болен!? От чего? Чего ему не хватает? Что мы или я сделали неправильно?
Доктор пояснил, что похоже на родовую травму: если при рождении ребёнок недостаточно получил кислорода, то на шестом, седьмом году жизни проявляются признаки нарушения центральной нервной системы в самых различных формах, и в данном случае – в форме эпилепсии.
Появление Саши на свет не было лёгким. Здесь на Западе в таких случаях делают операцию. Но там? Никому и ни до кого и дела нет, особенно, если врач (по знакомству!?) цинично тявкает: «Чево орёшь? Этот помрёт – другого сделаешь!»
Помню, родившись, Сашенька запищал по истечении трёх часов – это и было показателем отсутствия кислорода.
Форма его болезни – птималь (маленький приступ) – не считалась бы тяжёлой, если бы за ней не последовали настоящие, тяжёлые эпилептические приступы (грандмали), сопровождаемые диким рёвом во время падения, судорогами, с почерневшими губами и пеной на них, глаза плавают – полное ощущение приходящей смерти. Длится этот ужас от пяти до восьми минут. В этом случае мы вызывали скорую помощь, его отвозили в больницу, впрыскивали медикамент и наступало просветление, освобождение, даже прилив креативности. Помню, как после приступа он схватил меня, заставив по всему длинному больничному коридору танцевать с ним танго, под аккомпанемент аплодирующих медицинских сестёр.
Он, конечно же, не знал, что с ним происходило. А я? Не могла же я ему показать ему, что сама умираю, что нервы на пределе. Но улыбаюсь, и, как ни в чём не бывало, на его вопрос: «Что-то со мной случилось? Я, кажется, упал?» Отвечаю: «Ничего страшного, это незначительный приступ кровообращения. Может быть, ты переутомился». Его устраивал мой ответ, но жизнь наша изменилась. Появились таблетки, регулярные походы к врачам, выполнение определённого режима, связанного с запрещением некоторых видов спорта, как например, футбола, т. к. мяч часто отбивается головой, а любое сотрясение – это нехорошо. Но зато мы каждый раз в каникулы уезжали кататься на лыжах.