Я проводила с ней много времени, увозила в город, брала к нам, дарила что-то красивое, чтобы только отвлечь её. Сразу после похорон мы все вместе уехали в Италию. Воздух, красота и атмосфера этой волшебной страны подействовали на неё исцеляюще.
Мама – человек сильный. Но ситуация резко изменилась – теперь она одна. Мы часто уезжаем. Она быстро приспособилась к обстоятельствам: стала опять встречаться с друзьями, приобретенными в общине ещё при жизни папы, посещать концерты и собрания, ходить в гости и приглашать к себе.
Наш дом тоже был открыт для всех. Многие посетили его. Среди них и Шнитке, и Губайдулина, и Пендерецкий, и Ростропович.
Как-то, после концерта в Гамбурге, на следующий день перед отлётом, пришёл Ростропович. Посидели на кухне – наше любимое место – попили чаю и пошли осматривать дом. Слава был в восторге и вдруг говорит: «Ста’ик, а кто научил тебя играть на виолончели?» Потом пошли в кабинет Додика, где находился только что построенный для него баритон – копия оригинального инструмента времён Гайдна. На нём натянуто восемнадцать струн: шесть впереди, настроенных, как виола да гамба, двенадцать сзади, чтобы «щипать». Гайдн написал для баритона 200 произведений, часть из которых играл сам граф Эстергази. Додик же специально заказал построить для себя этот инструмент, чтобы познакомиться с гениальной музыкой, играя её в оригинале. Славе так захотелось попробовать баритон, что он попросил Додика немножко поучить его. И через полчаса так заиграл, как будто всю жизнь занимался на нём. Оказался очень и очень способным учеником!..
…Хочу помянуть Славу. К нему Додик пришёл в 17 лет. Сыграв блестяще на поступлении, он столкнулся на лестнице с Ростроповичем, который вдруг говорит: «Ста’ик, с тобой случилось большое несчастье – я должен взять тебя в мой класс!» С этого момента судьба Додика, а позже и моя связаны с ним на всю жизнь. Ростропович любил его и это чувствовалось не только в занятиях. Однажды Додик уезжал на каникулы и перед отъездом зашёл в класс попрощаться. Ростропович послал своего ассистента в магазин, и тот вернулся с пакетом. Слава протягивает его Додику и говорит: «Ста’ик, откроешь в поезде». Додик так и сделал: открыл, а там – четвертушечка водки, хлебушек, колбаска, сырок…
Когда Ростропович был невыездным, он навещал семьи своих учеников, а также с большим удовольствием приходил и к нам. Бывало говорил: «Ста’ик, сегодня после уроков идём к вам обедать». Срочно звоним маме, она на работе. Мгновенно прилетает домой, через час стол накрыт, ломится от яств: такой мама была всегда – хлебосольной и гостеприимной. Ростропович не впервые восхищался её способностями: однажды он устроил среди мам учеников «конкурс» на лучшую фаршированную рыбу – и мама победила!
Иногда он оставался до ночи, садился за рояль и посвящал нас в тайны и глубины музыки Рихарда Штрауса, которая в то время была абсолютным новшеством. Потом часами увлекательно рассказывал истории из своей жизни и не совсем «удобные» анекдоты, и делал это весело и шармантно.
В 1997 году Слава позвал нас на своё 70-летие в Париж, которое состоялось во дворце у президента Ширака. Сначала – концерт, а потом ужин в приёмном зале. Слава сидит за столом с принцами и королями, мы же – поодаль вместе с его сестрой, её мужем, а также с двумя старшими внуками, как члены семьи…
Прошло ещё десять лет и мы опять приглашены на юбилей Славы в Кремль. Он очень болен, но мечта его сбылась – он дожил до восьмидесяти! А за два года до этого, когда он и все его окружение еще не знали о его болезни, он даёт в Вене свой последний концерт, где играет программу, требующую огромной силы и выносливости: одно новое, ему посвящённое произведение Пендерецкого и – концерт Дворжака. Играл он превосходно, мастерство не подвело его. После концерта он пригласил нас «кутить». Посадил рядом с собой, а напротив сидели Озава, Венгеров и ещё кто-то. Слава взял мою руку и почти не выпускал в течении всего вечера. Не умолкая рассказывал о старой московской жизни – его всегда тянуло туда, там он и окончил её. Вспомнил также одну историю, отчасти связанную с моей мамой. «Как там моя Нинушка?» – спрашивал и спрашивал он…
А история эта такова: в то время, когда Ростропович приютил у себя на даче Солженицына, он (Ростро) становится в глазах правительства «нежелательной персоной» и решает написать открытое письмо – протест в четыре ведущие газеты. Ему нужна пишущая машинка (компьютера тогда не было) и некто, кто напечатает письмо. Таким образом он «выходит» на мою маму (наверное, чувствовал её безграничную ему преданность). Мама по натуре человек боязливый, ни в какие политические дела и в дрязги на работе не встревает. А тут Ростропович просит её раздобыть ключ от директорского кабинета, где стоит пишущая машинка. Мама находит где-то ключ, ночью проникает со Славой в кабинет директора, печатает под его диктовку письмо, и к утру, как ни в чём ни бывало, они расходятся по домам. Слава всегда вспоминал об этом героическом мамином поступке.