…Мы стали часто брать родителей с собой. Они побывали на наших концертах, например в Гёттингене, где мы сыграли всего Бетховена в одном концерте (имеется ввиду – все произведения Бетховена, написанные для фортепиано и виолончели). Папа после концерта почти взбежал в артистическую и расцеловал меня со слезами на глазах…
Однажды вместе поехали в Данию. Додик играл концерт с копенгагенским оркестром и родители были свидетелями того, как перед началом в ложу вошла королева, публика встала, оркестр заиграл гимн, родители были потрясены. А на следующий день наши датские друзья повезли нас по гамлетовским местам и к вечеру, усталые и довольные, мы покинули Копенгаген.
Времена изменились и родня из России часто приезжала к нам в гости, а мама стала бывать в Москве. Как-то она вместе с нами поехала на концерты – Додик исполнял Щедрина и мама в Большом зале консерватории подошла к Майе Плисецкой, и та узнала её. Маминому счастью не было конца.
…Вспомнила одну маленькую историю, связанную с Майей Плисецкой. Как-то Родион Щедрин и Майя пригласили нас в своё поместье под Вильнюсом, в Литве. После обеда и приятного общения Майя вдруг говорит, что пришло время покормить лебедя, который прилетает каждый день в одно и тоже время, но сегодня из-за дождя она решила пропустить трапезу. Но мы всё-таки подошли к широкой стеклянной двери и увидели, как огромный лебедь прилетел откуда-то сбоку и плавно приземлился на озере, расположенном прямо перед их домом. Оправив клювом пёрышки на крыльях, он медленно и грациозно поплыл на своём отражении в сторону дома. Мы наблюдали картину невероятной красоты: один лебедь плыл навстречу другому – Майе, которая, вытянувшись и протягивая к нему свои «лебединые» руки, уже почти устремилась к нему. А он, медленно и элегантно развернувшись, обратил свой взор на Майю, которая сегодня не выйдет к нему. И, подождав немножко и нисколько не обидевшись, он взлетел, исчезая в облаках…
…А однажды мы с подругой и с родителями на машине поехали в Париж. Папа бывал там раза четыре по три месяца, хорошо знал его и мне очень хотелось устроить для него почти ностальгическую поездку. Мы остановились в гостинице в самом центре, напротив Нотр-Дам. Устроившись, мы посадили родителей в стеклянный кораблик, курсировавший по Сене, в котором они провели весь день, наслаждаясь Парижем. А я с подружкой побежала в музей Родена. Вечером мы подхватили их, обалдевших от красот и ринулись в один из вкуснейших ресторанов. В следующие дни мы проехались по Монмартру и по Сен-Жермен.
На обратном пути остановились переночевать в мотеле, а на следующее утро моя подруга взяла у папы «интервью», в котором он на прекрасном немецком рассказал о парижских впечатлениях. Я была поражена, насколько хорош его язык, – ведь он никогда и ни с кем не разговаривал. Мама же так и не научилась немецкому – не хотела – и всегда говорила: «Здесь все должны говорить на моём языке! Я хожу по этой земле, как победитель!»
…Жизнь в доме текла иногда с нами, иногда без нас. Приезжая из очередной поездки я устраивала обеды или ужины: накрывала красиво на стол – очень любила играться в посуду – видимо, в детстве не доиграла. Папа очень любил ходить к нам в гости. Живя в одном доме, всегда при галстуке и надушенный, он говорил: «Извините за опоздание, опять пришлось долго ждать такси».
Иногда забегал Саша, но на еду, как правило, не оставался, говорил: «Я хочу пообщаться с вами, а приготовить я могу себе и сам. А также и для вас». И действительно, он был невероятно самостоятелен в организации своей жизни, не говоря уже о том, что готовил все кухни мира. Мы говорили всегда: «Саша – наш «папа». Он «ведёт» нас, а мы с трудом за ним поспеваем…»
…На 89-м году жизни умирает папа, в нашем доме. Последние два года он практически провёл в кровати. Но иногда садился в стул на колёсах и подъезжал к пианино. Играл он почти одно и то же, например, ту чудесную песню «Где же вы теперь, друзья-однополчане?», как бы ища их и не веря, что уже никого нет в живых.
За два месяца до кончины он в последний раз подъехал к инструменту. Это было в три часа ночи, мы уже спали, и вдруг слышим страшные звуки Траурного марша Шопена, а затем – «Смерть Изольды». Было ощущение, что он хоронит сам себя. Он прощался с жизнью, а мы – с ним. За три дня до кончины я зашла в его комнату, положила руку ему на лоб и прошептала в ухо: «Папа, это я». Он видимо узнал мой голос и почти вскричал: «Танюш!» Он редко называл меня так. Я: «Как ты поживаешь? Где ты сейчас?», папа: «Очень хорошо поживаю, я – в Одессе». Я поцеловала его в лоб и вышла. Вскоре пришла мама и сказала, что жизненных признаков больше нет, и через сутки всё закончилось, пришёл наш друг доктор и закрыл ему глаза…
Мама в течение последних месяцев жизни папы «умирала» вместе с ним. Вид у неё был потерянный, глаза широко и нервно раскрыты, волосы взлохмачены.