Вскоре – он был физиком – не получив работы, он окончательно заболел и семья переехала в неизвестном направлении, и вместо них въехали другие люди – мать и дочь. Обе красивые, стильные женщины. Мать – художница с огромными задумчивыми голубыми глазами, ходила медленно, почти не разговаривала и всегда улыбалась. Мне казалось, что если бы её кто-нибудь оскорбил или ударил по лицу, она бы так же улыбалась. Дочь её работала научным сотрудником в Литературном институте, и звали её Нинель, что означало, если читать наоборот, – Ленин – в честь поклонения вождю. У неё где-то был муж, но ей хватало и любовников, часто мелькавших по несколько раз в день. Когда она работала? Мы же, любопытные и противные, часто стучались в её дверь, с просьбой одолжить карандаш или ещё что-нибудь, мешая романтике происходящего…
За следующей дверью жила одинокая интеллигентная дамочка, маленькая, с зачёсанными назад чёрными волосами, со сложенными на животе сухими ручками и вечно заплаканными глазами. В какой-то момент она стала таять на глазах и вдруг умерла, почти одновременно с первым старичком, – два гроба вынесли из квартиры.
Вместо неё въехала Настёнка. Ну, эта была хулиганка. Разговаривала громким приказным басом, курила всем в лицо и нагло вмешивалась в наши жизни. Выходила из своей комнаты не иначе, как в грязном, на распашку, халате, не прикрывающим такую же грязную ночную рубаху. Заходила к соседям без стука, делая замечания по любому поводу. Мы её побаивались и поэтому выбрали старостой. Её безграничной, и теперь уже официальной власти не было предела: она «нажимала» на слабые струны одного или другого члена нашей коммуны и издевалась над ним, как могла. Мы подозревали, что она в своё время работала надзирательницей женской тюрьмы, и расстрелять человека ей тоже было не чуждо. А однажды вдруг зазвонил телефон – это было незадолго до нашего отъезда из страны, но об этом ещё никто не знал; висел он в общем коридоре, недалеко от её комнаты. Мы подбежали почти одновременно с ней, но она первая схватила трубку, и вдруг мы слышим: «Вам кого? Герингасов? А их нету! Они уехали в Изрррррррраиль!» – выхаркнула она и посмотрела на нас победоносно. Мы опешили и ничего не сказав, повернули в свою комнату…
В последней каморке на шести квадратных метрах жил бывший балетный танцор, уже давно на пенсии, и звали его Володькой. Он никогда не был женат, и все шушукались по углам, что он любит мальчиков. По утрам он, толстый и лысый, выплывал лебедем из своей обители в уборную, а вечером охотно присоединялся к сплетням на общей кухне, рассказывая и сетуя только об одном, что он гений и какое Большой театр дерьмо…
На общей кухне готовили супы, развешивали бельё, пахнущее хозяйственным мылом, и умилялись тараканам, толпящимся на потолке: вдруг один или другой сталкивал дружка вниз – прямо в суп! Вытащив тёпленького за лапки, брали половник и разливали суп к ужину, по тарелкам…
Вот в таком паноптикуме прожила я – как и большинство русского человечества в те времена – почти 30 лет. А после свадьбы Додик поселился вместе с нами в той же комнате, и даже умудрялся заниматься… на общей кухне и подготовиться к конкурсу, аж на первую премию!..
…Всё было бы замечательно, если бы не поднимающаяся вражда и отчуждение от меня родни. Живя в одном доме, волей не волей слышишь оборонённое порой слово, догадываешься, что сестра с семьёй приехала в гости, но все ходят тихо, разговаривают шёпотом. Мне всё это было неприятно и я только спрашивала: «Почему? Я же такая хорошая, стараюсь и делаю для родителей всё возможное; это же, вроде бы, и сестре помощь!» Она уже давно выбросила их из своей жизни и всегда заявляла: «Я с «ними» своё отсидела! Не собираюсь о «них» заботиться, а платить – и подавно!»
Что заставляло приезжать её к родителям? Ведь их отношения были не скажешь, что замечательные. Позже, когда мне попались на глаза мамины дневники, многое стало ясно, но об этом не хочется писать. Ладно – Бог рассудит…
Несмотря на неприятности и неловкости мы решили создать родителям благопристойную жизнь. Подарили папе пианино – он много играл. Додик попросил его сделать оркестровку «Времён года» Чайковского для камерного оркестра, а также организовал концерт, который состоялся в Гамбурге: Додик дирижировал, а Саша декламировал короткие оригинальные строфы перед каждой пьесой. Папа был в зале и после исполнения его попросили на сцену. Успех был огромный, папа раскланивался направо и налево, прижимая руку к сердцу. А поздно вечером я зашла к родителям, чтобы опять поздравить папу, и слышу, как он по телефону в разговоре с сестрой умалил и Додика, и Сашу, и свой успех. Жаль…
Сложилась странная и сложная ситуация: внешне – вежливая, полная снисхождения, а с другой стороны – лицемерная и фальшивая. Мы все играли какую-то игру, всем, очевидно, было нелегко. Как бы то ни было, жизнь продолжалась и мы старались не испортить её окончательно. Во всём этом останется много недоразумений и недоговоренностей…