Сразу после Нового года случился маленький казус, который его изрядно повеселил. На подходе к дому Ксаны за ним увязалась вязанка местных гопников, которым было заподло торчать на морозном безлюдье. Они целенаправленно ускорились всей кодлой и ринулись за ним в подъезд. Вик мягко затворил дверь за собой и взлетел по лестнице на три этажа. Снизу по-куриному крылом захлопала дверь, разнокалиберным горохом посыпались шаги. Вик выждал, пока вся рать накопится в подъезде.
Он вынул свою пневматику – с виду боевой «макаров» – и звучно передёрнул затвор – по звуку как боевой. Акустические свойства лестничного пролёта превзошли стандарты Большого театра: наступила ветхозаветная тишина. Дальше киноплёнка закрутилась в обратную сторону, горох посыпался сверху вниз, куриное крыло вразнобой захлопало, гопота стремительно покидала дом и улицу.
Они вышагивали по вечерней набережной, Ксана подстроилась ему в шаг, рука об руку, искренний морозец дружески держался рядом, не касаясь горячих щёк. В реке подо льдом спала различная рыба, на берегу из недр тёмного дома злобный кот, как Сизиф, тащил в зубах жирного голубя, упираясь лапами в асфальт. И плечистые фонари проливали щедрый свет на все сообразия и безобразия подлунного мира. Вик остановился и отступил на ширину рук:
– Ты не представляешь…
Она шагнула к нему и прижалась щекой к плечу:
– Это ты не представляешь…– а когда подняла глаза ему навстречу, ему захотелось арктического мороза, потому что стало жарко посреди льда и снега.
Всё обозначилось и всё сложилось, но откуда-то у него всплыло, что чёрную «ауди» на углу улицы Вик где-то уже встречал.
Он завлёк Ксану в цветочный киоск по пути, ты что любишь, розы или ромашки? – и разглядывал сквозь стекло подозрительное тачило.
– Настурции, дурашка…
– Хорошо! Тогда остановимся на «коброчках», – пересмеиваясь, они унесли в морозную темень букет накрахмаленных тёплых калл, торчащие цыплячьи шейки из светских воротничков.
«Как мы разобрали друг друга в этой давке среди городских стен, между Сциллой равнодушия и Харибдой лицемерия? Как? Прекрасный сон из дремучих закоулков памяти обернулся явью? Наверное, нам удалось разглядеть тот маячок истины, и мы отправились на его луч и прибыли к подножию одновременно, чего могло не случиться и за тысячу лет, тем более за одну человеческую жизнь. Потому что люди обычно следуют зову ложных истин и закрывают глаза на искру от дуги пролетающего трамвая, на стон натруженного тела сосны в диковатом парке от порыва сурового ветра, могучего как древность. На первый хлопок паруса над мятежным горизонтом.
Вместо этого они загоняют любезности точными ударами в уши боссу, словно шары в лузы, чтобы получить доступ к файлам высшего уровня секретности, истязают страницы деловых блокнотов в поисках своего превосходства перед остальными. Они беспомощны перед властью Тени, но и сами пестуют эту власть. Там, где в разрешённом существовании присутствуют определённые вехи, как – то потеря невинности, выбор профессии – залог жизненного пути, для них закладываются рубежи бесконечной битвы, а в непрерывных сражениях выигрывает только самый кровожадный.
Где же тот барабанщик, который в руки палочки кленовые берёт, из пионерской песни пятидесятых, на которой все выросли и которую впоследствии запретили? Его не расстреляли, не сгноили в психушке. Он дожил до теперешнего, его оформили мерчандайзером и дали права на вилочный погрузчик. Нет человека – нет проблем, есть электронная запись в ведомости на зарплату.
Они не жаждут получить взамен три несчастья, каждое из которых ломает рёбра изнутри ударами сердца. Первое из них именуется разлукой, отсутствием тебя хотя бы на минуту. По второму пункту следует чужая музыка, музыка твоего голоса, беседующего с подругой телефону – это полчаса. Третий повод приходит с расставанием, которое крошит вязкие мысли о коварности этого бытия. Когда часы накладываются на сутки, дни на недели, и в конце, после недолгого перелёта (надо ощутить за спиной крылья), они оборачиваются крохотными перед неизбежностью встречи. Мы с тобой находимся у подножия нашего маяка и питаемся его светом, даже находясь врозь…»
Вика вызвали в Питер и он улетел на пару дней, но его задержали расчёты и полурабочие посиделки, где стремились все просто набраться. Кстати подвернулся рок-концерт «Пикника» – редкая удача для ценителя, на котором он выиграл боттл коньяка. Когда все заменжевались, стоит ли брать спиртное – ожидался конкретный шмон на входе в зал «Октябрьский» – Вик уел всех скопом, вы не знаете, как это готовить, и бесшабашно пронёс «на спор» фляжку коньяка в ширинке джинсов.
Однажды утром он замешкался с галстуком и подошёл к окну, под которым строгий Невский проспект кишел арахисом голов и повседневной шелухой будничных одежд.
В нём разом оборвался рабочий ритм, и возникли в голове туманные арабески, ксанины тюли-занавески. Он задумчиво и авторитетно сказал окну:
– Вот такие кони – обмороки! –
И тем же вечером вылетел в Архангельск.
