Ей никогда не нравились наши с Михой прыжки с крыши амбара, на фургон-каблучок «Москвич», который стоял без колес и служил нашему Шарику довольно просторной конуркой. Мы шумели железом. Не нравилось, как мы в навозной куче запалили как-то костёр, и из гудрона в обычном ведре с добавлением козьего молока, пытались состряпать настоящую жвачку. Она ворчала на наших родителей:
– Выдриснут одного-двоих (имелись в виду дети) они потом и вырастают нахалами.
А весь тот день она ходила такая нездешняя, светлая.
Нам была тогда притягательна смерть, и мы хотели расспросить её подробней о полёте туда, в вечность, но не решались.
А вечером с дедом Куторкиным мы катались на свинье. Ну, пытались получить родео.
Жирная Глаша с висячим подбородком так взбрыкивала, так визжала, и, когда мы валились с неё, убегала за амбар. Оттуда высовывалась, смотрела на нас ничего не понимающими глазками партийного функционера. Будто спрашивала:
– Чего вам, гадам, надо-то. Объясните, я поднатужусь, сделаю.
Мы загнали её, пылающую, к деду во двор.
Шел август. Даже не шел, а рушился. Звездами в полынь.
Мы сидели на скамейке перед домом и считали их, не успевая загадать ничего путного.
– А я в воспоминаниях Армстронга читал, – вспорол тишину дед, и опять сделал вертикальным козырёк от картуза, – у наших космонавтов тоже. Что углем там пахнет, сваркой и железной дорогой.
Тихо, неспешно, вразвалочку шествовали друг за дружкой две медведицы – большая и поменьше. Чибис пролетел. Но ничего у нас так и не спросил.
Светопись
К осени небо предпочитало очевидный монументализм. Облака делались громоздкими, медленными, задумчивыми. Как будто бы разочаровывались в чем-то, во что верили, любили чего…
Дед Куторкин перебирал свои могучие закрома и обнаружил в них фотоаппарат. И не какой-нибудь там ущербный «ФЭД», или «Этюд», а самый что ни на есть «Зенит».
Немного запыхавшийся, но, впрочем, унявший бешеное биение сердца, он с достоинством вырулил к нашему огородному чугуну. Бабушка на костре свиньям варила:
– Я так и знал, – крикнул он, – я так и знал! Мы запечатлеем умирание нашей деревни красиво. Словно это и не деревня вовсе, а великий индейский штат Айдахо или, скажем, поселение Мачу-Пикчу.
– Мощно выступил, – бабушка выплеснула в бурьян ведро с отходами. – Только кто это – мы?
– Мы… мыслящие, прогрессивные индивиды.
– Тьфу, – сказала она и ушла.
Дед Куторкин меж тем не угомонился. Он сел на велик «Десна» с лысыми покрышками, помчал в соседнее село, два раза упал по пути в кукурузу, но покрышки тут ни при чём. Просто, ошалев, дед пренебрег закалыванием брючины посредством бельевой прищепки. Так делало все прогрессивное мальчишество. Ездил дед на ферму, только в её благоуханных интерьерах имелся тогда ближайший телефон. И там под добродушные звуки му старик Куторкин обсказал свою нечаянную радость недоуменному племяннику. Через день тот привез четыре волшебные коробочки с загадочной надписью «Тасма-65».
Пользоваться фотокамерой дед (ясно) не умел, а я был типом поднаторевшим. Год занимался в Доме пионеров. Засиживались там допоздна. В темноте возвращаешься, тётеньки в светлых окнах копошатся, ужины оболтусам готовят. Сосед Эрнест Леонельевич на лестничной клетке с примотанной к перилам консервной банкой сидит на корточках, в дерматиновых тапках с надписью «травм.» И сосредоточенно превращает в пепел сложноподчиненные предложения из газеты, в клочок которой завернута его махорка. Затягивается, щурясь, и спрашивает:
– Чет поздновато? Небось, чувиха появилась?
– Да не, – тушевался я, – из фотокружка. И промахивал его приятное благоуханное облако.
– Вот бы и мне записаться в какой-нибудь такой водкокружок, – с тоскою бубнил он.
Словом, заряжать плёнку, в прямом смысле обливаясь потом под ватным одеялом, облицованным бабушкой вместо ткани красивыми флагами Туркмении (других на складе у тетки по всей видимости не было), заправлять в кассеты, а затем в фотобачок, – приходилось мне.
Дед помолодел и заколготился. Более того – он довольно ощутимо переменил жизнь нашу и скотного двора в частности. Куры стали ходить в сарай окольными путями, через крапиву. Кот попадал на печь посредством подпола и истошного орал оттуда. Коза, закатывая зенки, очень талантливо, с этаким зависанием, падала в обмороки, когда дед Куторкин, подкараулив, кричал ей «А вот портретик, не хотите ли?»
– Земляне, вы с какого дуба рухнули!? – ворчала на нас бабушка.
При этом дед всё равно выступал больше, как теперь сказали бы, продюсером, кастинг-директором. И требовал моего присутствия.
Часов с пяти утра он сидел на скамейке перед нашим домом и вздыхал. Я появлялся на крыльце, чтоб попИсать, тёр глаза, искал обувь.
– Ты чо топишь-то? – с укоризной произносил он.
Спросони я таращил глаза: как топлю-то? Я ведь еще и не начал.
– Деревне, может, от силы лет пять жизни осталось. А он на массу давит.
Я усердно пытаюсь напялить на левую ногу правую калошу.
– Между прочим, волчью нору обнаружил, там, в лощине, – продолжал абориген. – Можем попытать удачу.
– В смысле?
– Ну, карточки потом в «Нэшнл Географик» вышлем.
– Или черепа.
