И римские солдаты, многие из которых были ранены и обожжены, убивали всех, кто встречался на их пути.
В этот момент Элька увидел, как в гуще дыма появились люди. И они, подобно встречному валу огня, столкнулись с разъяренными римскими солдатами. В дыму сверкали их разившие мечи. Схватка длилась совсем недолго, вскоре шум боя затих. Слышен был лишь треск догоравших деревьев.
Среди сражавшихся Элька узнал Шмуэля, Давида и еще несколько незнакомых ему мужчин. К вечеру удалось погасить большую часть пожаров. Догорали миндальные деревья, дымился кустарник. Одиноко склонились обгоревшие кипарисы. Все, что могло сгореть в крепости, поглотил огонь. В ночной схватке погибли центурион Луций и уцелевшие от пожара легионеры.
Когда дым рассеялся все пространство, примыкавшее к возвышенности, заполнилось людьми. Раздались голоса ликования. Опьяненные победой, отряды сикариев устроили настоящее празднество. Тарфон, поднявшись на вершину Титуры велел воздать благодарственную молитву Всевышнему, подарившему им победу.
– Мы – продолжатели великих дел храбрых маккавеев! – срывающимся от напряжения и восторга голосом, кричал он, – из Модиина вновь исходят лучи победы над проклятыми язычниками! – Тарфон пытался перекричать ликующую толпу, но слабый от природы голос сорвался, и он прохрипел: "Рим повержен! "
Однако окружавшие его молодые люди всё же услышали этот клич, и над толпой раздалось: – " Рим повержен!"
Из ликующей толпы выбежала Ривка, она бросилась к стоявшим неподалеку Шифре, Бат-Шеве и Шмуэлю.
– Мама! Отец! – в восторге кричала она. – Мы победили! Вы понимаете: мы победили! – Однако, видя, что родители не проявляют столь буйной, как и она, радости, вспылила:
– Опять вы чем-то недовольны! Наш командующий – Тарфон! – глядя на Шмуэля, с особым ударением на слове " наш", дерзко сказала Ривка. – Он вновь оказался прав! Наша ночная атака позволила уничтожить римлян! Модиин свободен! И это только начало!
Потом подошел Ноах. Рука его была перевязана серой, обгорелой тряпкой. Сквозь тряпку сочилась кровь. Ноах явно гордился ранением. Ожидал сочувствия, похвал. Он участвовал в ночных схватках с легионерами. Сражался рядом с отцом, братом Давидом, с Ицгаром, однако Шифра, увидев кровь на его руке, оттащила его в сторону и, ругая, как напроказившего мальчишку, принялась развязывать слипшуюся от крови тряпку.
Ноах обиженно молчал, однако не выдержал, вскрикнул, когда Шифра оторвала присохшую к ране повязку. Боль резко усилилась. С досадой он наблюдал, как Шифра по-старчески склонилась над корзиной, находившейся при ней, достала какие-то мази и начала смазывать рубленую рану, затем очистила её от остатков тряпья, вновь смазала, тщательно перевязала полосой льняной ткани. Оторвала от этой ткани лоскут, связала в широкое кольцо, накинула ему на шею и велела держать раненую руку в подвешенном состоянии.
Боль несколько стихла и он, склонившись к Шифре, тихо сказал:
– Легионер не успел ударить меня по голове, его зарубил Шмуэль. Я узнал отца, хотя он был закутан в плащ.
Ноах вдруг поцеловал Шифру и убежал.
Торжество победителей длилось недолго. Гигантская армия Веспасиана приближалась к Иудее. Пятый легион, возвратившийся из Египта, получил приказ изолировать Иерусалим от прилегающих к столице городов, откуда непрерывным потоком поступала помощь Святому городу.
Горячее солнце летнего месяца таммуз все же не накалило плоскую крышу дома Шифры. Старая смоковница и подросшие кипарисы надежно защищали от палящих полуденных лучей.
В тени смоковницы, на плотном ковре восседали двое и о чем-то тихо беседовали.
В их одежде было много схожего. На обоих были просторные серые хламиды. Из-под хламид виднелись белоснежные нательные рубахи.
Головы мужчин были покрыты широкими светлыми повязками, концы которых свободно опускались к поясу, либо были откинуты за спину.
Здесь завершалось то общее, что характеризовало этих людей. Разве что, к этой общности можно было отнести белизну седых волос, покрывавших лица обоих пожилых людей.
Далее шли различия. Один из собеседников был щуплый, небольшого роста, подвижный, но не суетливый. Каждое слово, произнесенное им, сопровождалось выразительным жестом рук и живой мимикой. Единственное, что оставалось неизменным на этом лице – застывшая грусть в чуть выпуклых карих глазах.
Второй собеседник – крупный мужчина плотного, но не полного телосложения, выглядел значительно моложе своего собеседника. Был сдержан, нетороплив в ответах, изредка расправлял затекшие ноги. Чувствовалось, что в нем еще сохранилась недюжинная сила.
Говорил он спокойно, без единого жеста. Лишь изредка поглаживал окладистую белую бороду.
С высоты крыши, где они удобно разместились, хорошо просматривалась прибрежная полоса, опускавшаяся к бескрайним просторам Великого моря.
В какой-то миг собеседники умолкли, отвлеченные захватывающим дух явлением. Они внимательно вглядывались в западную часть вечернего неба.
И был это не привычный, чуть грустный взгляд, немолодых людей, сожалеющих, еще об одном уходящем дне.
