На лице каждого из собеседников отражалась глубокая тревога, граничащая со скорбью, и эта тревога как бы подчеркивалась багровым отблеском неба.
Полыхавший пурпур окрашивал в алый цвет края их белоснежного белья, менял до неузнаваемости лица, заливал кровавым светом дома, обширный двор, старую смоковницу, склады топлива, для гончарных печей.
Эти склады тянулись вдоль примыкавшего ко двору холма, казалось, что и они пылают багровым бездымным пламенем…
Где-то далеко, у самого горизонта, свершалось величайшее таинство мироздания – завершался еще один мирный день, подаренный Всевышним.
Собеседники долго наблюдали за закатом. Они смотрели туда, где нижняя часть остывающего багрового диска коснулась морской пучины и начала медленно в неё погружаться.
Оба молчали.
Наконец, когда дневное светило полностью скрылось в потемневших водах, наступили багровые сумерки. Первым заговорил крупный, могучего телосложения мужчина.
– Будем стоять до конца, – спокойно произнес он. – Здесь наша земля. Здесь мы живем и здесь мы останемся навсегда.
В ответ последовало долгое молчание подвижного щуплого старика. Его руки свисали безжизненными плетями. Застывшее лицо казалось вырубленным из куска темно-коричневого гранита.Он явно осмысливал каждое слово, произнесенное собеседником.
Ответ его резко отличался от привычного ритма его оживленной речи.
– Дорогой Бен-Цур! – тихо сказал он, – в твоей храбрости и умении воевать нет сомнений. Но наше сопротивление обречено. И ты это знаешь лучше, чем кто-либо.
Бен-Цур внимательно смотрел на говорившего. Он не совсем понимал, что имеет в виду рав Нафтали. Ждал.
– Дружба с Римом оказалась опаснее эллинской оккупации, – вымолвил Нафтали.
– Не думаю, что селевкидский гнет был лучше римского сапога, – спокойно возразил Бен-Цур.
– Нет, друг мой! – горячо воскликнул Нафтали. – Эллинская жестокость и жестокость Рима – разные вещи!
Последний период жестокости эллинов объяснялся их обреченностью.
Жестокость римлян – это жестокость необузданной силы, стремящейся к абсолютному господству.
Даже то лучшее, что они переняли у эллинов, – продолжал Нафтали, – превратилось у них в смазку их всесокрушающей военной машины.
Он надолго замолчал. Молчал и Бен-Цур, ничем не выражая своего отношения к сказанному представителем Синедриона. Однако его взгляд говорил, что решение уже принято.
Перед Бен-Цуром возникла картина недавно пережитого.
Было это в шестнадцатый день месяца
– Все уладится… Затишье превратится в настоящий мир…
Хлеба были убраны, зерно тщательно отвеяно и засыпано в большие глиняные кувшины, призванные сохранять драгоценный дар земли для повседневной поддержки сил землепашца, продажи на рынке, а также, Бог даст, для посева в будущем году.
Однако Бен-Цур хорошо знал, что тяжелая военная машина запущена и начала неумолимое движение к границам его страны. Вновь и вновь он тщательно анализировал надвигающуюся грозную опасность. Задавал себе один и тот же вопрос: – все ли он лично сделал, чтобы избежать катастрофы? Невольно нахлынули новые воспоминания.
