Но тут мозг, невзирая на все мои старания жить продолжающий, решил, что с концертной деятельностью пора заканчивать, и выкинул очередной фортель из разряда «неизвестное науке явление». Откуда-то сверху, с эфемерных небес воображаемой реальности, оттуда, где, по идее, должно скрываться такое количество всевозможных божеств, героев и полугероев, что для них на земле менее одного человека на каждого приходится, гаркнул вдруг зычный голос дорогого товарища Сталина: «Отставить безобразие!» Команда прокатилась громким эхом по всей известной Вселенной и улетела в сторону неизвестной, долго отдаваясь удаляющимся «…зие, …зие, …зие».
Инстинкты, полученные мною в наследство с голосом крови от дедушки и прадедушки, в бытность свою знавших, чем может закончиться небрежение командами Иосифа Виссарионовича, светлой ему памяти, быстренько отменили весь этот красочно-музыкальный балаган и команду «Отставить» исполнили беспрекословно – остановили мое движение решительно и бесповоротно. Также я понял, что друг всех детей и полярников Советского Союза, дорогой товарищ Джугашвили даже в вымышленном мире моего воспаленного воображения имеет авторитет непререкаемый и воля его исполняется безропотно и молниеносно.
Услышав исподнебесное громогласие с грузинским акцентом, Сьюзи смолкла на английском полуслове, испуганно округлив глаза и прижав к себе гитару, а Джон соскользнул за камень, подобно юркой ящерице в очках, и исчез там, не оставив после себя даже запахов. Хотя, по моему мнению и судя по тому, какие звуки от Джона все-таки исходили, запах остаться должен был. Сьюзи же, постояв секунду в обнимку со своим известным всему миру басом, вдруг схлопнулась в яркую сингулярность, которая, посветив еще несколько долей секунды, также растворилась в небытии. На этом череда вымышленных событий закончилась, и мозг мой, видимо, получивший необходимое количество живительного газа, вернул меня в окружающую реальность.
«Ну, хотя бы пробежался изрядно и похудел значительно, – подумалось мне. – Никак не меньше, чем на центнер похудел! А то, может, и на все полтора!»
И пока зрение после полной своей потери восстанавливалось и разрозненные кусочки картины реального мира воедино собирало, я, тот центнер живого жира в единицы энергии переведя, быстренько в уме посчитал, что если даже сотню калорий на километр сжигать, то так получается, будто я сейчас где-нибудь в окрестностях Парижа находиться должен. «На такси назад не поеду, – решил я. – Дорого очень. Электричками до дома добираться стану». Подумал так и, зрение назад в свое распоряжение получив, решил пройденные километры с восхищением обозреть. Ну, обернуться то есть. Обернулся и немного удивился. Никаким Антони или даже Буживалью с Булонью вокруг меня и не пахло. Никакие платаны вокруг меня тень не разбрасывали, круассанами не благоухало, и никто на то, что он «же не манж па сис жур» на языке Дидро и Дюма не жаловался.
И вообще, выяснилось, что я все эти приключения пережил, всего-то метров триста от родного очага отбежав. Недалеко, а как много всего удивительного за эти минуты произошло! Вы только подумайте! Ну не чудо ли?!
А еще ко всему тому, что с моим тельцем дыхательная и думательная системы вытворили, выяснилось, что из оставшихся систем разве что репродуктивная несильно пострадала. Ну, это-то как раз и понятно. Ей-то чего, системе этой? Она же в процессе бега непосредственно не участвует. Скрылась себе в глубине организма почти целиком, тем, что снаружи осталось, сушеными финиками прикинулась и знай себе не страдает. Все же остальное почти в полную негодность пришло. Сердце в груди колотилось так, будто хотело ребра изнутри проломить и наружу вырваться, а мышцы горели огнем седьмого круга ада, и было даже странно, как они при таких-то температурах еще не сгорели в пепел и по ветру не развеялись. Суставы хрустели и щелкали, даже в состоянии покоя находясь. Суставы пальцев рук в том числе. А позвоночник всей своей длиной, от основания черепа и до самого копчика, болел так, будто я всю ночь вагоны с углем штыковой лопатой разгружал, а потом обратно загружал. Три раза.
В общем, фантастическое состояние организма, товарищи дорогие!
Вот только жир никуда не делся. Он, мне так кажется, напротив, даже как-то приободрился и более ровным слоем по всей телесной поверхности распределился. От тряски, наверное. Но больше всего меня не это расстроило. Нет, не это. Я, когда под команду генералиссимуса вкопанным столбом замер и, от бега оздоровительного помирая, на дом родной в тоске обернулся, увидел, что от ног моих на дороге ямки остались. Хорошие такие ямки. Глубокие. В таких ямках обычно медведи таежные всей семьей селятся. Штук по шесть за раз. А еще к ним иногда Маша в гости приходит, и даже тогда им всем в таких ямках тесно не бывает, потому как они, почитай, трехкомнатными получаются.
