И если ушам краснеть – дело ординарное, то глазам, которые к трем литрам лишней жидкости не всегда привычные, процесс этот особой радости не доставляет. Уши-то что? Ничего! Висят себе алыми плюшками, окружающий мир пунцовым сиянием заливают и всего-то трехкратно в размере увеличиваются. И ничего вовсе, что они в этот момент окружающего ландшафта не слышат. Оно им нужно в такой ответственный момент на посторонние звуки отвлекаться? Да не в жизнь! Да и что тут вообще услышать можно? Как сдавленный организм последний хриплый салют перед уходом в Вечность отдает? Как их хозяин, мордой покраснев и глаза выпучив, прощальное «Бли-и-и-и-ин!!!» предсмертным шепотом хрипит? Как позвонки, изнутри южным полушарием живота наружу выдавливаемые, со своих насиженных мест соскакивают и хрустят немилосердно? Неинтересно же. Так что совершенно не страшно, что ничего, кроме гулкого барабана надрывающегося сердца, они в такой момент и не слышат. Не переживают они, одним словом. Знай себе революционным кумачом рдеют и инфракрасные волны, как раскаленное железо, во все стороны испускают.
С глазами совсем иной коленкор. Неприятный очень. Они же, глаза эти, форму округленьких яблок имеющие, и без того практически из одной жидкой консистенции состоят. Так только пленочками тонкими да хрусталиками разными от растекания сберегаются. Им, глазам этим, дополнительная жижа совсем противопоказана, потому как в них с той лишней жидкостью давление поднимается и зрение на корню закончиться может. Но беда-то в том, что, как только я в желании носки на ноги натянуть в земном поклоне к тем самым стопам склоняюсь, мозг изворотливый в глаза всю оставшуюся кровушку, которая в уши не поместилась, как раз и загоняет. А они, несчастные, как уши, в размерах увеличиваться не умеют и потому в прямом смысле этого слова с белым светом прощаются, готовые вот прямо сейчас от нахлынувшего давления полопаться. Ну то есть я ими совсем видеть перестаю и что такое конец света воочию удостовериться могу.
А еще легкие.
Тем совсем нехорошо. Я же себе на передней мембране вместо кубиков пресса накачанного теперь здоровенный кубик из плотного жирка завел. И даже не кубик, а хороших размеров шар, который, как я уже говорил, и наружу из меня выпирает, и внутрь организма своим вторым полушарием укореняется. Вот этим-то вторым полушарием в моей согбенной позиции обувающегося мои же легкие в тоненькую лепешку как раз и сжимаются. В такую тонкую, что, по всему организму вширь распластавшись, легкие практически существовать перестают. Ну а раз легких у меня теперь, почитай, все равно что и нет совсем, то и воздух с живительным кислородом организму более не положен. Браться, понимаешь, неоткуда.
Вот в такой вот ад, товарищи дорогие, простая процедура надевания носков превращается. И это только на одну ногу! Если вам, окажись вы в таком же состоянии, что и я, курить бросивший, самостоятельно второй носок, а потом еще и туфли надеть удастся, так, значит, вы герой и про вас легенду слагать нужно. У меня же не всегда получалось, и, как сами понимаете, легенду обо мне никто сложить не удосужился.
Ну вот… Это про организм, значит, и это всего лишь «во-первых».
Во-вторых, которое следом шествует, весь гардероб настолько в размерах уменьшается, что, в принципе, им теперь только любоваться можно, но на себя натянуть никак не получится. Не налезает. Из всего многообразия гардеробного, что еще на мою раздавшуюся тушку натянуть получалось, остались разве что те самые носки да еще, пожалуй, трусы. И то потому только, что и те и другие эластичными куплены и на шесть размеров во все стороны растянуться могут. Остальные же вещички, как бы я ни пыжился и богатырскую силу ни прикладывал, на мой новый образ ложиться напрочь отказывались и по швам разойтись угрожали.
Только, пожалуй, джинсы не угрожали. А все потому, что их, если они настоящие, из такой качественной тканины шьют, что как-то один еврейский дяденька, который эти самые штаны когда-то и придумал, ими двух откормленных лошадей чуть до смерти не замордовал. Привязал к каждой штанине по отдельности и заставил коняшек в разные стороны расходиться, надеясь, что штаны его фирменные парнокопытным далеко друг от друга отойти не дадут. И прав оказался замечательный человек с хорошим еврейским именем Ливай, но странной фамилий Страусс[8], больше для названия африканской птички подходящей, не ушли лошади в дальние дали. Не смогли.
