Сперва я была просто психиатром. Поменяла паспорт, имя в паспорте, ибо одно дело ругать кукурузана в колхозной столовой Матреной, а другое в приличном обществе Моникой. Потом из психиатров ушла, пришли ко мне и стали просить, чтобы я написала заключение на одного диссидента, мол, у того с головой не в порядке, и он за это на Хруща наговаривает. Я и сказала им в ответ, что про Хруща и не такое скажу, ибо, как врач, его лучше знаю, да только меня за это на улице по голове ударят насмерть и скажут, что ограбление, а я не дура, чтобы на такое подписываться. И не надо к человеку придалбываться да лепить ему левые ярлыки. Может быть, он диссидент, и строение у него астеническое, и нервный он не по-детски, ибо такие как вы, любого доведут до цугундера, но не шизик это, и поэтому я ваше липовое заключение не стану подписывать. А мне в ответ сказали, что на меня уже тоже целое дело имеется за то, что я рекомендовала этого самого Цейса принять в нашу Коммунистическую партию, когда он был нашим руководителем во Владимирском филиале Военно-медицинской академии. А он ведь в Германии был группенфюрерром СС… Иными словами, за кого давали рекомендацию? Я пыталась объяснить, что он, как личный друг и референт Гитлера, попал и в партию и в СС по умолчанию, а на деле ему всю жизнь было все равно, так как большую часть был за границей — разведчиком. А потом я поняла, что им по фигу, да и нельзя ссылаться на Цейса. Вон у нас так называемый августовский Пленум ЦК в 1948 году случился лишь после его смерти, так как тогда можно было выдать его идеи за идеи Тараса Лысенко. Мол, все ДОСААФы и Осоавиахимы, в которых из детей пытались создать изобретателей с управленцами, были плодом не теории неведомого советскому народу фашиста, а нашего родного агронома и практика. Да только этот агроном двух слов сказать не мог, а от его рассказов аж челюсть сводило. А про то, что нарочно на западе развивают культ содомии, проституции, порнографии да извращений всяческих именно на потребу всяким туземцам навроде нас, а те кто, все это пропагандирует, блюдут лютую мораль внутри своей группы — во времена Хрущева, кстати, даже поминать запрещалось. Еще бы — видный фашист про это сказал, а стало быть, ему ни в чем веры нет, а мы разрешим у себя всех этих стиляг и буги-вуги всяческие. Похабные, в общем, были тогда времена; если приняли решение сажать, так давайте сажать, а не требовать от меня, чтобы я признала этого дохляка шизофреником. Так и ушла я из психиатрии, а заодно и из партии, как скрытый симпатизант фашисту из преступной организации.
Может быть, и надо было бороться, чтобы на меня тогда клеймо не повесили, да только мне в те дни было уже все равно. В том году венгры Пашу убили. Все думали, что его еще в августе 1953-го расстреляют со всеми нашими, но в тот раз пронесло, потому что он ловил врагов в прифронтовой полосе и поэтому с главными нашими упырями по работе не сталкивался. А они стреляли не всех, а лишь тех, на кого у них был личный зуб, вот такие у нас были тогда министр обороны да глава партии.
Я Паше еще говорила: ну зачем, не нужен ты им, уходи пока не поздно, обо мне подумай, о своих сыновьях, о моей Машеньке — ведь подставят тебя, дурака, мы все сейчас под Богом в расстрельных списках у них перечислены. Не простят они страха своего, не простят — я таких чмырей на следствии десятками видела. Не послушал. Сказал, что полк его направляют на подавление в Венгрию и он вместе со всеми пойдет. Вот и погиб он тогда чуть ли единственный из наших старших офицеров в этих событиях. Чуть ли не последним из выпуска их поселка Дзержинского. Ведь он у меня из беспризорников был — родители его, дворяне Ярославской губернии, погибли в ходе подавления мятежа левых эсеров у них в Ярославле. Вот и отобрали его вместе с другими детьми-сиротами благородных родителей по приказу Дзержинского в особое училище. Называли их потом «соколы Сталина». На прежних-то офицеров, тех, что предали Царя и Отечество, надежды никакой не было, а на всяких пархатых голубцов, набранных в армию по прихоти Троцкого — еще меньше. Полегли они все. Практически все в войну полегли. Паша мой был чуть не последним из всего года их выпуска. На прощание все смеялся, говорил: «Кто — кроме нас?» Привезли его на лафете, похоронили на Даниловском, был оркестр, дали прощальный залп… А они меня в это время мучают, все жилы тянут, подпиши, подпиши этого дурака шизиком. Чего тебе стоит? Или назовем тебя фашистской пособницей.
Ну и не выдержала я, сказала — идите вы на хрен. Исключайте из партии, называйте пособницей, мне это по фигу. Только Машкину биографию не марайте, вам ее приказа топить не было. А меня валите — согласна я — благо мы с Машкой служили в разных Управлениях и фамилии у нас разные. Только не подпишу я это ваше сраное заключение, дурак этот мужик, «полезный дурак», как про таких сказал Ленин для наших противников, но в дурку, по моему заключению, вы его не засунете. Так и вышибли меня и из психиатрии, и из партии.
