Наконец говор в вагоне стал утихать. Однотонно стучали колеса, покачиваясь, скрипел вагон. Порой Бахчанову казалось, что кто-то не спускает с него упорного взгляда. Однако всматриваясь в лица пассажиров, он ничего подозрительного не замечал. Лунный свет, проникающий через окно, озарял спящего мальчугана и старика, клюющего своим горбатым носом. Угомонился и болтливый торговец. "Кажется, хвост обрублен", — решил Бахчанов и вышел на площадку вагона подышать свежим воздухом.
Мимо поезда, кружась, проносились рои оранжевых искр и брошенными клинками блестели встречные ручьи и речки.
Долго стоял Бахчанов, любуясь зеленоватым сиянием луны и черными фантастическими тенями пологих гор. Ритмичный ли стук колес, ощущение ли сравнительной безопасности, а может быть, просто настроение поднялось — Бахчанов стал вполголоса напевать случайно вспомнившийся ему мотив старинной народной песни. Мотив этот вдруг вызвал дорогие воспоминания о родном Питере.
Вдали заблестел тусклый пунктир желтоватых огоньков. Поезд стал замедлять ход. По-видимому, была близка очередная станция. Успокоенный своими воспоминаниями, Бахчанов вернулся в купе. Здесь все было погружено в сон. Не спала, как ему показалось, лишь одна старуха. Прикрывая лицо платком до самых глаз, она в суеверном страхе сторонилась лунного света, скользившего по ее рукам. Что-то слишком молодое и настороженное вдруг показалось Бахчанову в этих черных и блестящих, как антрацит, глазах. И именно в эту минуту он вспомнил о своей давней привычке проверять всегда и при всех обстоятельствах возможность слежки.
Не спеша взял чемодан и, не оглядываясь, прошел в соседний вагон. Сюда, за ним следом, проскользнули двое неизвестных и потонули в темных углах. Конечно, это могли быть и не шпики, а просто случайные люди, но Бахчанову стало как-то не по себе. Он вернулся в свой вагон и стал наблюдать, не пройдет ли еще кто-нибудь. Никто не прошел. Странно: не было и старухи. Место ее пустовало. Она исчезла.
Тогда на остановке Бахчанов решил сделать еще одну проверку. Он выскочил на платформу и нарочно замешкался у станционного буфета. Когда по звону колокола все бросились к тронувшемуся поезду, Бахчанов вскочил на подножку, как ему показалось, последним. Но секундой позже к соседнему вагону метнулась серая фигура.
Все стало ясным. Батумский вариант летел кувырком. Надо было немедленно менять маршрут. Но каким образом?
Из вагона Бахчанов прошел в тамбур. Там он уселся в угрюмом раздумье на чемодан и стал глядеть на проплывающие столбы и кусты. "Что же делать? Разве решиться на самое последнее и отчаянное средство? Вот незадача!"
Гремя буферами, поезд тяжко взбирался на крутой скат. Внизу, сквозь предрассветную муть, тянулись виноградники. И Бахчанов решился. Встал на подножку, швырнул чемодан и, как пловец, отделился от вагона.
По самые локти врезались руки в рыхлый песок.
Тот, неизвестный, не хотел уступить в смелости. Он тоже прыгнул и покатился вниз, под насыпь.
Оставляя за собой тающие обрывки пара и дыма, поезд мчался вперед и вскоре совсем скрылся за лесом.
Бахчанов приподнялся и ощупал себя. Он почувствовал тупую боль в ушибленном бедре. Но тут же успокоил себя мыслью: "А ведь могло быть и хуже".
Невидимый для Бахчанова человек лежал под откосом и, бормоча проклятия, тихонько стонал. Где уж тут преследовать с вывихнутой ногой!..
Бахчанов не знал, что это за местность, и, найдя свой чемодан, спешил подальше уйти от железной дороги. Наступало утро. Первые солнечные лучи играли в перистых облаках и блестели в брызгах горной речушки. Вся окрестность была окутана серо-лиловой дымкой тумана. Он таял, светлел, постепенно теряясь в прозрачном мягком воздухе. И там, где туман исчезал, появлялись изумрудные пятна дикого барбариса, вспыхивали золотистые, как солнечные блёстки, цветы понтийской азалии.
Бахчанов шел по тропинке, уходившей в долину, издали похожую из-за молочной пелены тумана на озеро. Где-то поблизости гудели невидимые телеграфные провода. Тропинка вывела его на шоссе. Боясь быть замеченным, он предпочел идти вдоль шоссе, изредка останавливаясь, чтобы немного отдохнуть. В одном месте он сел на траву: надо было унять боль в ушибленном бедре.
Так, сидя, он любовался порозовевшими вершинами причудливых скал и могучих кедров, полетом птиц на фоне пылающих облаков, всей картиной рождения мирного утра в горах.
Вдруг послышалось ржание и топот лошадей. Среди деревьев неожиданно показались несколько всадников. На них были шинели, башлыки и шашки. Казаки! Встреча о ними ничего хорошего не сулила. Прятаться было уже поздно. Бахчанов с самым беспечным видом поднялся с земли и громко спросил:
— Господа служивые, далеко ли до ближайшего селения?
Казаки промолчали. Они вопросительно посмотрели на своего командира, есаула в кубанке с офицерской кокардой.
Туго натягивая повод рукой в засаленной лайковой перчатке, есаул повернул скуластое и тонкоусое лицо к Бахчанову:
— Кто вы? Откуда?
Бахчанов сказал что-то об учебе в Петербургской духовной академии.
