— Глядя на горы, можно понять, отчего горцы так свободолюбивы, — произнес Бахчанов. Сандро, польщенный этими словами, с благодарностью взглянул на Бахчанова и предложил подняться еще выше. Оттуда была видна гигантская гряда скал со страшными пропастями. Путники уселись на ствол причудливо стелющегося дерева. Юноша сказал, что тут неподалеку есть один любопытный уголок, называемый "Утесы-близнецы". Если смотреть на эти утесы издали, то кажется, что они стоят, плотно прижавшись друг к другу своими каменными плечами. Но стоит взобраться на один из них — и картина меняется. Между утесами зияет пропасть, а в ней шумит и клокочет поток, с бешеной силой ворочая базальтовые глыбы.
Сандро хотелось показать Бахчанову эти утесы, но ему предстояло дежурство в аптеке.
— Сандро Вартанович работает в качестве аптекарского ученика, — пояснил Кадушин.
Бахчанов обратил внимание спутников на пламя, вспыхнувшее внизу над обрывом. Похоже было, что там пастухи разводили огонь. Кадушин сказал, что это лекуневские аборигены вместе с пришлыми сванами и аджарцами долбят скалу на дороге Шимбебекова.
— Так поздно? — удивился Бахчанов.
Кадушин развел руками:
— Есть такие охотники. Да вон идет один из них.
— Это каменотес Абесалом, — сказал Сандро. — На днях я ставил ему банки. Здравствуй, Абесалом! Как твое здоровье? Кашель прешел?
Кивая головой, каменотес подошел к Сандро. Из-под черных длинных усов горца блеснула простодушная улыбка. Высокий, плечистый, с рваной медвежьей шкурой, служившей ему плащом, Абесалом производил впечатление настоящего силача. Вся его крепкая фигура, большие натруженные руки, обожженное солнцем горбоносое лицо с открытым прямым взглядом черных глаз выражали непосредственность натуры, большую физическую выносливость и вместе с тем природное благородство и мужество. Говорил он по-русски плохо, но Бахчанов сумел с ним объясниться после того, как Сандро познакомил их друг с другом.
Оказывается, Абесалом был тоже из "пришлых", родом из Вольной Сванетии. В долине Цхенис-Цхали, у отрогов Сванетского хребта, он имел каменную хижину — дарбаз, в котором день и ночь пылал очаг. Возле него сидела голодная семья и мечтала о хлебе насущном. Как избавиться от вечной нужды, поселившейся в дарбазе? И вот, помолившись высокочтимой иконе святых Квирика и Юлиты, а еще и святому Георгию, сваи со своими земляками, такими же голодными, пошел в неведомую ему лекуневскую долину, на все лады расхваленную заезжим подрядчиком Шимбебекова. Труден путь по опасному бездорожью родного края. Да ведь нужда не знает ни страха, ни трудностей. А желание иметь хороший заработок велико.
Но действительность разочаровала Абесалома. Условия труда в лекуневских каменоломнях оказались не лучше, а даже во многом хуже, чем в других местах. Однако куда деваться? Куда пойдешь без хлеба и денег?
И вот сваны, вышедшие на отхожий промысел, согласились остаться у Шимбебекова. Людям было приказано работать по ночам, "до случая". Им была обещана работа дневных рабочих, как только те почему-либо будут рассчитаны.
— Странно, — пробормотал Бахчанов, когда немногословный Абесалом направился своей дорогой, — похоже, что акционеры обзаводятся штрейкбрехерами на случай забастовки.
— А ведь и в самом деле расчет нехороший, — согласился Кадушин, — но, знаете что, мы, по-видимому, плохие толкователи этой политики.
Бахчанов хотел возразить, но, вспомнив, кем он был в глазах этих людей, запнулся. Кадушин эту запинку понял по-своему.
— Да, в нравственном отношении поступки и расчеты акционеров, конечно, не гуманны. Вы правы.
— Только ли одних акционеров? — вскинулся Сандро. — Вот третьего дня я встретил на шоссе казаков. Они ехали четырьмя рядами. Между третьим и четвертым громыхали арбы, груженные всяким скарбом, а между первым и вторым — брели люди. То были мои земляки-гурийцы, честные труженики крестьяне, ссылаемые неведомо куда. Посмотрели бы вы, в каком состоянии они двигались! Я уж не говорю о том, что все они были крайне измучены и ноги у них кровоточили. И, обратите внимание, руки их были накрепко связаны. У каждого на шее аркан, конец которого был привязан к седлу казака. Это напоминало картины седой древности, когда вот таким образом дикие варвары тащили в полон побежденных.
Лицо Кадушина болезненно исказилось.
— Всякий раз, когда ‘я слышу нечто подобное, — сказал он, — я спрашиваю себя: почему за девятнадцать веков христианской жизни в нравах людей осталось столько еще отвратительного, что никак не вяжется с их гуманным назначением? Неужели натура человека так неизменна?
Бахчанов пожал плечами:
— Едва ли. Я, например, слышал, что среди ученых существует глубокое убеждение в том, что людям без изменения условий их существования невозможно измениться.
— А! Вы имеете в виду эволюцию! — с горечью воскликнул Кадушин. — Но увы! Она столь медленно поспешает, что, право, и в прогресс как-то перестаешь верить. Да и вообще, — он махнул рукой, — и впрямь выходит, что ничто не ново под луной. Это же такая очевидная истина.
