— Будьте осторожны, — предупредил он, — а туман сейчас осядет, и можно будет разглядеть дорогу.
— Благодарю за утешение. Однако так и кажется, что вот-вот сверкнет молния и разразится ужасная буря!
— Вряд ли. Смотрите — уже и посветлело!
— От ваших слов в особенности, — засмеялась она.
Под порывами ветра туман стал рассеиваться, но тучи еще низко проносились над горами — синие, тяжелые, готовые пролиться. Они плыли все дальше, закрыв собою очертания далеких снеговых вершин.
Ни Бахчанов, ни девушка не торопились покинуть утесы. Они не отдавали себе отчета в том, что могло их удерживать тут под пронизывающим ветром. Они охотно перекидывались шутливыми фразами, толковали о случайных вещах, по-видимому довольные этим нечаянным знакомством. Наконец девушка сказала:
— Я ухожу, но не знаю, как вернуть вашу одежду.
— Киньте мне.
— А если промахнусь?
— Вы же туристка, — сказал он, думая уязвить ее самолюбие. Тогда она стала энергично заворачивать камень в крылатку. Бросок получился удачный. Бахчанов поймал сверток.
— Видите, как просто. И пропасть нам нипочем.
Девушка быстро зашагала вниз по тропинке. Он тоже стал торопливо спускаться. И вот у подножия утесов они снова встретились, но уже совсем близко друг от друга.
— Скажите, не в ту ли вам сторону? — указал он в направлении пансиона.
Девушка кивнула.
— Тогда нам по пути, — сказал он и сразу догадался, кто эта девушка.
Одно воспоминание подтвердило его догадку. Как-то, заметив, что кухарка Закладовой никак не может справиться с суковатым поленом, Бахчанов взял топор и наколол целую вязанку дров. В последовавшей затем беседе растроганная женщина охотно рассказала, что каждый год к Александру Ниловичу приезжает из Петербурга на летние каникулы его племянница Лариса Львовна.
— Девушка добрая, как и вы, — сказала кухарка. И теперь Бахчанову стало ясно, кто был изображен на маленьком портрете в комнате Кадушина…
За обедом Александр Нилович отрекомендовал Бахчанова племяннице:
— Ларочка, вот господин Шарабанов, наш сосед и, оказывается, такой же, как и я, восторженный почитатель цветиков родимых.
Девушка протянула Бахчанову руку. Их улыбающиеся взгляды встретились. Ни он, ни она не сказали Кадушину о неожиданном "свидании" на утесе. И это стало первой маленькой их тайной, бессознательно ими хранимой.
От Кадушина Бахчанов узнал, что приезд племянницы из Петербурга был вызван случайными обстоятельствами. У ее близкой подруги, тоже ученицы консерватории, настолько серьезно захворала мать, работавшая акушеркой в Озургетах, что врачи, опасаясь за жизнь больной, посоветовали телеграфировать ее дочери в Петербург. Потрясенная известием девушка выпросила себе отпуск. Но сама она только что вышла из больницы и была так слаба, что племянница Александра Ниловича вызвалась ее сопровождать. Так они вместе приехали в Озургеты. Здесь одна из подруг осталась при матери, другая отправилась в Лекуневи, к своему дяде.
Племянница Александра Ниловича удивилась, узнав, что "Шарабанов" — богослов. Запинаясь, она заставила себя говорить о достоинствах церковного хора в Казанском соборе, но Бахчанов поспешил к ней на помощь:
— Погодите, Лариса Львовна. Я ведь пока еще мирской человек. И сейчас, например, с удовольствием бы посмотрел балетную фантасмагорию, с массой красок, с ливнем звуков и со множеством танцовщиц.
— Это любопытно, — улыбнулась она. — Почему же вы избрали богословское образование? Мне кажется, что сама природа предназначила вам быть человеком иной профессии.
Тут вмешался Кадушин:
— Ну уж это чересчур, Лара.
— Почему же чересчур? Вот я, например, разве не по призванию пробилась в консерваторию?
— Голубок мой, тебе, кроме таланта" еще и посчастливилось. Не будь этого, ты бы, в лучшем случае, служила где-нибудь в магазине крахмальных воротничков.
И обратился к Бахчанову:
— Не сердитесь на Лару. Это беспечная птичка. Ей бы петь…
В этот вечер Бахчанов был безотчетно весел, много шутил, не отходя ни на шаг от приезжей девушки.
А на следующий день какая-то сила вновь потянула его на утесы. Убедившись по концу шпагата, что литература не тронута, он не сразу покинул плато, хотя дождевые тучи затянули все небо и было холодно.
С ощущением смутной тоски бродил он по вершине, кидая взгляды на противоположный утес и представляя себе там знакомый женский силуэт. Внизу пенился бурный поток. Зеленая долина пестрела, как обычно, своими красноватыми зданиями, маленькими, словно детские кубики. Все было здесь как всегда, без перемен, а все же ему казалось, что этому пейзажу чего-то стало недоставать. И как было жаль прошедшего дня с его яркими, волнующими впечатлениями!
Спускаясь к подножию утеса, он услыхал свое имя. Окликал Тынель.
— Куда это вы собрались? — спросил он, покашливая. Бахчанов ответил, что вышел полюбоваться горами, но они сегодня что-то не радуют его.
— Да, погода непривлекательна. А я вот занят наблюдениями. Очень хочется передать на полотне поэзию горного воздуха.
— Слышали — к Александру Ниловичу приехала племянница?
