В свою очередь он показал письмо, присланное комитетом. То было извещение о начавшейся подготовке к экстренному созыву Третьего партийного съезда.
Начали обсуждать, как лучше поддержать бакинцев, и решили организовать забастовку солидарности. Начать ее должны были рабочие камнедробилок и взрывная команда.
Вдруг кто-то обратил внимание на дно ущелья. Там вдоль бурлящего потока пробирались вооруженные всадники.
— Кто это? — насторожился Бахчанов.
— Ходит слух, будто в наш уезд пожаловала шайка Ибрагима Гасумова. Говорят, он предложил свои услуги Шимбебекову, — сказал Шариф.
— Создадим-ка группу самозащиты, — посоветовал Бахчанов.
Его совет был принят без возражений…
Кадушин уговорил племянницу устроить перед отъездом домашний концерт. Аккомпанировать вызвалась супруга владельца аптеки. Выступить с конферансом охотно согласился бывший скрипач боржомской симфонической группы. В программе концерта, составленной Баграони, преобладали отрывки из лучших творений Чайковского, а также несколько романсов Глинки и Грига. По желанию дяди, она включила в программу и арию Ярославны из любимой им оперы Бородина.
В воскресенье в столовой пансиона собрались приглашенные на концерт. Безработный скрипач, щеголяя единственным достоянием — безукоризненно сшитым фраком, объявил первый номер программы. После вступительных аккордов девушка запела. Голос ее был чист и ясен, точно утренний воздух над горным озером. Пела она хорошо, вкладывая в мелодию искреннее чувство, что придавало особую выразительность исполняемым ею произведениям.
Бахчанов сидел не шевелясь. Под влиянием музыки в нем ожили самые светлые воспоминания. Полный благодарности и восхищения, смотрел он на девушку, читая в ее больших глазах спрятанную радость.
Сидевший рядом Шимбебеков легонько похлопывал в ладоши и тихо говорил Кадушину:
— Браво, браво. Очаровательный голос, душа моя. Я слушаю и вспоминаю Париж. А было это в дни посещения всемирной выставки. Особенно запомнилось одно кабаре на авеню де Буа-Булонь…
Кадушин поморщился.
— Кабаре? Ну, это совсем не то.
— Почему же не то? Каждая первоклассная артистка сочтет за честь выступить там. И я, пожалуй, тоже открою кабаре!
Взгляд Бахчанова нечаянно упал на окно, выходившее в сад. У ограды расхаживал Абесалом и нетерпеливо посматривал в сторону дома. Смутная тревога закралась в сердце Бахчанова. Он дотронулся до руки Сандро и кивнул на окно. Тень недоумения пробежала по лицу молодого гурийца. "Что нужно свану?" — казалось, спрашивал его взгляд. Бахчанов приподнялся. Абесалом заметил его и призывающе замахал рукой. ""Придется спуститься вниз", — решил Бахчанов, хотя понимал, как неудобно делать это именно сейчас. Тогда он вырвал из растрепанной тетради листочек и написал: "Лариса Львовна! Простите мой вынужденный уход. Если бы не срочный вызов, я бы ни за что не покинул концерт, потому что я так же рад слышать Ваш чудесный голос, как и видеть Вас".
Когда он передал эту записку Александру Ниловичу, то понял, что непроизвольно сказал несколько больше, чем следовало бы. В смущении он тихонько вышел из столовой. Его уход, конечно, был замечен. Закладова демонстративно сделала большие глаза. Александр Нилович сердито сбросил с носа пенсне, а щеки Лары зарделись, и она низко склонилась над нотной тетрадью.
В саду Абесалом сообщил Бахчанову, что готовится кровавая драка между друзьями Джафара и друзьями Ашота. И все потому, что башлык убитого Османа найден в стогу сена, на котором спал Ашот. На вопрос Бахчанова, знает ли о том Ашот, сван ответил утвердительно. Молодой армянин поклялся перед всеми, что он не виновен ни в краже, ни в убийстве и совершенно не знает, как попал злополучный башлык в сено. Ашот даже направился к приставу, чтобы пожаловаться, но не застал его. Исчезли и стражники. Вот почему поссорившиеся решили прибегнуть к оружию.
— Тогда скорей туда! — заторопил Бахчанов свана.
На полдороге их догнал Сандро.
— Я не мог усидеть, что случилось? — спрашивал он, учащенно дыша. Бахчанов в нескольких словах передал историю с кражей башлыка.
— И вы вдвоем думаете остановить кровопролитие? — удивился юноша.
— А что же делать? Терять время опасно. Я должен быть там и помочь им.
— Тогда я тоже иду…
Поздно вечером Сандро постучался к лекуневскому натуралисту:
— Александр Иилыч, вы не спите?
— Собираюсь. А что? Входите же.
— А Лариса Львовна бодрствует?
— Лара спит. Ей нужно отдохнуть перед отъездом, — ответил Кадушин. Сандро сел и покосился на дверь, ведущую в соседнюю комнату.
— На нас, конечно, сердятся, да?
Кадушин махнул рукой. Он явно был не в духе:
— А почему бы и нет? Допустим, у Валерьяна Валерьяновича могло что-то там случиться, но у вас-то что загорелось? Бросился как одержимый.
Сандро с болезненной гримасой потер виски:
— Вот в том-то и дело, что загорелось, дорогой Александр Нилыч.
— Это как же? В прямом или переносном смысле?
— Да, пожалуй, в обоих.
— И вы пришли рассказать об этом?
— Я пришел прежде всего для того, чтобы принести извинение за себя и за нашего общего друга…
