Глаза Скикса округлились, умиленная улыбка пробежала по его бледным толстым губам. Он с поклоном вернул Клэбу бумажку и почтительным тоном сказал:
— Очень рад за достопочтенного мистера Клэба. Я весь к его услугам. Прошу в контору.
Он вежливо взял под руку Клэба и повернул к своей конторе. Озадаченный полисмен некоторое время следовал за этой парой, затем в недоумении остановился. Не оборачиваясь, Скикс предложил ему:
— Зинг, вас не затруднит заглянуть ко мне получасом позже?
— Нет, сэр.
Обе фигуры скрылись за углом…
На своем темном веку Скикс много встречал разных людей и по-разному оригинальных. Однако все они были похожи друг на друга тем, что просили денег. Их всех одинаково прижимала нужда, голод или долги.
Этот же русский казался непохожим на обычных клиентов. Он, несомненно, страшно нуждался, иначе бы не прибегал к закладу. И в то же время он, бесспорно, стоял на грани богатства. Это было видно из письма. В нем английский банк извещал о получении из России крупной суммы.
— Банк сейчас, как вы знаете, закрыт, — объяснял Клэб, — но мне нужны сегодня, сейчас же, триста фунтов. Дайте ссуду немедленно, и вы через ночь получите свои четыреста пять фунтов!
Ростовщик кусал губы: можно ли тут колебаться?.. Тридцать пять процентов! Какой куш!
Он смотрел то на старый зонтик клиента, то на банковское письмо. Все как будто ясно, фальши нет.
Но жадность и скупость соседствуют рядом с осторожностью. Хотелось знать: почему и каким образом на голову мистера Клэба свалилось такое счастье?
Клиент охотно согласился удовлетворить любопытство ростовщика.
Дело в том, что он пошел против воли своих богатых родственников и женился на простой и бедной девушке. Родные по своему жестокосердию предложили оставить любимую им девушку, он же не согласился. Он предпочел с ней уехать за море, терпеть нужду. И теперь, когда родные узнали, что у него есть дочь, черствые сердца их смягчились. Они прислали в подарок три тысячи фунтов стерлингов и, кроме того, пообещали переписать на долю мистера Клэба огромное наследство, если только он вернется в отчий дом.
— Я, конечно, поеду, — уверял мистер Клэб, — и поеду на собственной яхте, в крайнем случае на зафрахтованной, причем повезу с собой партию швейных зингеровских машин. В России крестьянки быстро раскупят машины.
Скикс слушал русского чудака не без интереса и одобрял деловые планы своего клиента. Скикс даже намекнул Клэбу, что тот мог бы застраховать свой груз и потом получить за него большую страховую сумму.
— Это в случае гибели? — насторожился Клэб.
— Не беспокойтесь. Можно сделать так, что ваша яхта не потонет, но будет считаться якобы затонувшей… Так делалось. Уж положитесь на меня.
— А это идея! — сверкнул глазами Клэб. Скикс окончательно проникся доверием к нему.
— Разумеется, идея, и притом очень выгодная. Вот вам перо, бумага, пишите расписку. Только помните: если завтра в одиннадцать тридцать у меня не будут лежать в этом ящике одолженные деньги — ваша расписка будет передана полиции. Если же вы просрочите с возвратом денег, хотя бы на десять минут, вы платите не тридцать пять процентов, а тридцать шесть. Оговорите это в расписке. Помните: если же вы вернете деньги раньше срока, хотя бы на час раньше, вы будете постоянно пользоваться моим доверием. Мы останемся с вами наилучшими друзьями. А теперь напишите полностью вот здесь ваше имя и фамилию.
Для краткости я вас зову, кажется, только по имени, между тем…
Скикс приблизил к своему лицу письмо байка и раздельно прочитал:
— Полностью, по-русски, вас зовут так: Клэб Сергеевитш Промыслоф. Правильно я прочел?
— Да, Глеб Сергеевич Промыслов, — повторил тот, кого ростовщик называл мистером Клэбом, и, склонившись над бумагой, стал писать расписку…
После того как Бахчанов однажды уже побывал за границей, его трудно было удивить социальными контрастами жизни Запада. Но Лондон поражал. И, может быть, именно потому, что нужда трудового люда особенно выделялась на фоне внешних демократических свобод. Было жаль "сандвичей", устало бредущих среди красных омнибусов и лощеных кэбов. Голодные люди тащили на себе рекламные плакаты, расхваливающие скаковых лошадей какой-то коневодческий фермы. Навстречу шли демонстранты — безработные. Они направлялись к традиционному месту свободных уличных митингов — Трафальгарской площади. Люди двигались вялые, сумрачные, с впалыми небритыми лицами, в чистой, тщательно починенной одежде. Передние демонстранты несли на древках куски картона с аршинными буквами: "Хлеба и работы!" За ними неотступно следовали рослые полисмены с резиновыми палками в руках. Это на случай, если безработные джентльмены выйдут за рамки свободы, дозволенной власть имущими. Провожая глазами демонстрирующих безработных, Бахчанов с горечью подумал: "В царстве Николая Романова и до такой свободы далеко. Там по таким демонстрантам казаки немедленно открыли бы огонь…"
