Омнибус привез Бахчанова в северную часть города, на Мидльтон-сквер. Здесь, на малолюдной улочке, в одном из скучных стандартных домов, в комнатенке, занимаемой медиком-эмигрантом большевиком, была явочная квартира. Приятно и радостно встретиться на чужбине с соотечественниками-единомышленниками. Для людей, годами работающих разобщенно, такая встреча была крепко запоминающимся событием. А сколько разговоров, новостей, впечатлений! Делегаты многих комитетов, прибывшие на съезд, принадлежали к цвету партии, к ядру испытанных профессионалов-революционеров, подвижников сурового подполья. Многие из них прошли этапы, ссылку и прочие подневольные "университеты". Кое-кто из делегатов был уже знаком Бахчанову, иных он видел впервые, хотя и знал понаслышке. С другими, как например Вацлавом Воровским, соратником Ленина по редакции газеты "Вперед", Бахчанов познакомился только сейчас. Красивое мужественное лицо Прокофия Джапаридзе, одного из членов Кавказского союзного комитета, он узнал сразу, потому что встречался с ним в Баку за полгода до декабрьской стачки, в руководстве которой Джапаридзе принимал самое активное участие, будучи в составе стачечного комитета.
Также лишь теперь Бахчанов впервые пожал руку Ольминскому, чьи остроумные сатирические памфлеты за подписью "Галерка" разили меньшевистских раскольников не в бровь, а в глаз.
От кавказского делегата Бахчанов узнал, что на съезд приехал и Миха Цхакая, по съездовскому псевдониму "Барсов". На Бахчанова нахлынули светлые и теплые воспоминания, когда он увидел бывшую свою учительницу по воскресной вечерней школе. И сейчас, с радостью приветствуя Надежду Константиновну, Бахчанов на мгновенье почувствовал себя как бы перенесенным за Невскую заставу, в те годы, когда он сидел за партой на уроке "арифметики" и слушал вдохновенные слова молоденькой учительницы о героизме парижских коммунаров.
Ба! А это что за знакомая "рыжая борода"?! Ну конечно, Глеб Промыслов!
Промыслов тоже узнал Бахчанова и тотчас же заключил его в объятия. А потом, чуть отпрянув от него, но не выпуская его рук, начал шутливым тоном:
— Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, странствуя долго… Одним словом, дай-ка полюбоваться на тебя, Одиссей, — он вглядывался в исхудавшее и пожелтевшее лицо Бахчанова, — да ты все такой же молодчина, только старше выглядишь…
Сам Промыслов казался постаревшим. На висках сверкали отдельные серебристые нити, возле глаз извивались морщинки, но его глаза блестели так же молодо, как и в те времена, когда он за Невской заставой мечтал о восстании.
Они долго толковали друг с другом и всё никак не могли досыта наговориться.
А комната тем временем наполнялась все новыми и новыми людьми. Сухощавую девушку, напоминавшую своими стрижеными волосами питерскую или московскую курсистку, Бахчанов узнал сразу. Как же! Товарищ Землячка. Старейший агент былой "Искры", член Бюро Комитетов Большинства и ныне делегат от Петербургской организации.
— Сколько лет, сколько зим, Розалия Самойловна!
Девушка подошла к нему, удивленно вглядываясь через пенсне.
— Возможно ли?.. А ведь иные думали что ты сидишь в Таганке.
— Не к спеху, — смеялся Бахчанов.
— Рада за тебя. Ты в какую секцию записался?
— Еще ни в какую.
— Записывайся в военную. Нам ведь придется понюхать пороху…
В день встречи с Бахчановым Промыслов зазвал друга к себе на ист-эндскую квартиру:
— Поедем, Алексис. Вместе там пообедаем, посидим за кружкой пива, вспомним старину. Заодно посмотришь, в каких условиях жила последние два года романтическая пара: студент и швея. Только надо добавить — бывшие, потому что я, брат, заделался тут заправским рабочим. Смотри, какие руки!..
Промыслов не шутил. За последние два года в его личной жизни произошли существенные перемены, как и в жизни Татьяны Егоровны Чайниной.
Сергей Лузалков умер в ссылке от скоротечной чахотки. Но Татьяна Егоровна, вместе со своей малолетней дочерью Наташей, не чувствовала себя брошенной на произвол судьбы: материальную и моральную поддержку оказывали ей друзья Алексея Бахчанова, в первую очередь Глеб Промыслов и его товарищи по московской организации. В кругу людей, отдавших себя делу революции, молодая женщина увидела все передовое, умное, сильное, чем славна была подпольная революционная Россия. Здесь было другое, более высокое, чем в обычной житейской среде, понимание человеческих отношений и привязанностей, другие традиции, другой и опять-таки более высокий моральный уклад жизни, пленивший ум и сердце Татьяны Лузалковой.
Нелегки условия жизни нелегала. Постоянная угроза ареста, нужда, переезды, вечная проблема ночевок (прописываться по чужому паспорту она не решалась) терзали ее душу, изматывали силы. Но молодая женщина с похвальной энергией и смелостью стала выполнять отдельные поручения партии.
