На последних словах голос Кирилла срывается на фальцет, прям как у обиженного ребёнка, лишённого сладкого.
– Ну-ну, ты полегче, паря. Женщина, всё-таки! – в укоре слышатся нотки сочувствия.
В памяти Фёдора воскресает множество эпизодов студенческой поры с участием «Грюнфельши», как её за глаза прозывали однокурсники. И хорошего припоминается не так уж мало. Видная дама, одевалась ярко и стильно, училась хорошо. С ней всегда находилось о чём поговорить. Приятная собеседница, если не тыкаться к ней со своими стихоплетениями.
Вот только завистливая – спасу нет. Не дай бог, если кто при ней похвалит какого-нибудь современного поэта, особенно поэтессу. А если в группе кто появлялся в лучшем «прикиде», она жёлчью исходила.
Феде только сейчас приходит в голову, что к Ане Грюнфельд у него никогда не возникало романтических чувств. Он просто не замечал её, как женщину. Зато волей-неволей наслушался сплетен об её похождениях. Она кружила голову многим и легко их бросала, оставляя на мужских сердцах трудно рубцующиеся раны.
«Какая же ты, Анька, доставучая стерва, если даже такого интеллигентного хлюпика вынудила ругать тебя последними словами!» – думает Фёдор, сам же забывая, что речь идёт о даме.
– Женщина, говоришь? – Кирилл враз мрачнеет, по губам снова проходит дрожь, – это дьявол в юбке, а не женщина! Вот, полюбуйся!
Он давай копаться в портфеле, долго перебирая исписанные листки бумаги. Наконец Феде предстали стихотворные строки, из которых Кирилл указал ему на две…
…а вот и пресловутая пародия:
– Хорошо написала, – замечает Фёдор.
– Ты считаешь? – обиженно ворчит Кирилл.
– Ну… я в смысле… пародия… пародия написана классно, хотя я понимаю, что Грюнфельша тебя крепко обидела.
В утешение Федя рассказывает, что Анна как поэтесса ничего не достигла. На пятилетие выпуска не приехала, но говорили, будто вышла замуж за алкаша, родила, развелась и сама потихоньку спивается. В общем, жизнь сложилась, как сложилась. Вопреки ожиданиям.
От Фединого внимания ускользнуло, что Кирилл давно его не слушает, мысленно витая в сферах, далёких от какой-то там Анны-Поэтессы-Грюнфельд.
Решив, что больная тема уже «выздоровела», Федя переводит взгляд на журнальный столик, заваленный книгами. Среди Пушкина, Шиллера, Байрона и других грандов обращает на себя внимание книжица, явно раритетная.
– А это что? – вытягивает он из общего вороха тот самый томик, довольно обветшалый.
По первым же страницам Фёдору становится ясно, что пробелов в его знаниях намного больше, чем казалось.
– Это самое дорогое, что у меня есть, – трепетно произносит Кирилл, облегчённо уходя от воспоминаний о приснопамятной подруге. – Здесь поэты, которых при совке особо не публиковали. Бабушка подарила, царство ей небесное.
– Хм-м… – Фёдор находит страницу с оглавлением, – Саша Чёрный, Игорь Северянин, Николай Рубцов… да я про таких и понятия не имею.
– Не мудрено, – замечает Кирилл, – их сейчас мало кто знает. Возьми почитай, если хочешь. Только не потеряй, прошу тебя.
– Да ладно, я только тут, – успокаивает его Федя, – из дома даже не вынесу.
Кирилл встрепенулся:
– Извини…
Садится за стол и что-то наскоро пишет в тетрадку. Фёдору ясно: поэта Муза посетила. Он занимает кресло в углу комнаты и листает произведения неизвестных ему авторов.
Взгляд останавливается на строках Николая Рубцова:
Повторяет вслух… Ещё раз… И ещё раз… И ещё…
Встреча с луганчанином навеяла Феде воспоминания о давних поэтических опытах. Горьких, но по-своему интересных.
Устроившись в углу троллейбуса, чтобы меньше раскачивало, Федя пытается записать по памяти армейское стихо для новогодней стенгазеты.
Ротный писарь, сержант Куницын, отказывался включать этот сомнительный опус, боясь, что командование не одобрит. Вопрос решила обещанная палка колбасы из домашней посылки, ожидаемой Фёдором со дня на день.
