Среди выдающихся вечерних представлений, которые словно свет маяка освещают мою память, назову репризу «Лоэнгрина». Какие воспоминания!.. Еще более глубокие чувства, возможно, я испытала во время премьеры «Отелло». Роза Карон исполняла партию Дездемоны, мадам Эглон — партию Эмилии. Яго играл Виктор Морель[67], артист мощной экспрессивности, а Мавра изображал Таманьо[68]. Таманьо! Исключительный тенор магической внешности, поразительный актер: сама жизнь, искренность, подлинность — это был воплощенный Отелло! Все артисты пели по-итальянски. Слова, написанные Арриго Бойто[69], и мелодичные звуки текста удивительно точно ложились на музыку Верди. Итальянские оперы всегда надо петь на оригинальном языке.
Настоящий фурор, гром аплодисментов, ураган «браво»! Весь зал стоя вызывал артистов на бис раз за разом! Опустить занавес просто не получалось! Верди, великий Верди, сидел в директорской ложе. Да, Верди собственной персоной! В тот вечер я играла в дивертисменте маленькую венецианку. Когда я закончила танцевать, то поспешила в зал, в глубину ложи маркиза де Модена, который меня пригласил. Он со мной заигрывал, как и со всеми танцовщицами. Но мне было не до него! Все мои мысли были поглощены Верди, я погрузилась в созерцание его фигуры. Он скромно сидел в углу своей ложи, облокотившись о край. Несмотря на это, я прекрасно разглядела его красивое худое лицо c выпуклым лбом, большими, немного навыкате глазами, грустными и нежными… Это серьезное лицо художника, на котором заботы и горести оставили свой след, обрамляли седая борода и волосы. После финала все зрители повернулись к его ложе, устроили ему овацию и кричали: «Автора! Автора!» Но он еще глубже забился в полумрак ложи, так и не вышел к публике и этим вызвал еще большее мое восхищение.
Иногда хористы вместо слов либретто пели какую-нибудь отсебятину, что нас безумно смешило. Персидскому шаху, посещавшему Париж, предложили посмотреть оперу «Сид». Когда начался испанский дивертисмент, хор вместо положенного «Альза! Альза!» начал громко завывать нечто вроде: «В’ла И’шах! В’ла И’шах». Публика, разумеется, ничего не поняла, но мы на сцене задыхались от смеха. В те времена развеселить нас ничего не стоило…
Визит русского царя и царицы произвел гораздо больше шума, чем шах. В их честь в Опере было устроено очень изысканное представление. Роскошное праздничное убранство театра было и впрямь императорским. Красивейшие ковры из запасников украшали главное фойе, где гостям был предложен прекрасный фуршет, в середине красовался корабль, целиком сделанный из цветов, в честь русской морской эскадры. Да и вообще весь театр утопал в цветах, это был настоящий пир цвета и аромата.
Также по поводу приезда правителей России устраивали большой прием в Версале, где участвовали актеры Оперы. Это было в начале осени 1896 года. Царь и царица в сопровождении президента Феликса Фора были встречены Пьером де Нольяком[70] во дворце, за несколько дней преобразившемся, благодаря стараниям большого количества рабочих. Царским особам предложили прогуляться по парку и посмотреть на прекрасные фонтаны, струи которых переливались на солнце. Потом был обед в Галерее Битв при свечах в зале с гобеленами.
День закончился представлением в салоне Геркулеса. Сцена располагалась перед огромным камином, увенчанным портретом Людовика XIV на коне работы Миньяра. Там Сара Бернар, в платье, украшенном перламутром, в котором она походила на высокую нимфу в белой тунике, декламировала стихи, и ее неземной голос вызывал удивительные чувства. Наша балетная труппа представляла спектакль по мотивам старинных танцев, режиссировать его Педро Гайяр когда-то поручил Хансену для воскресных концертов в Опере.
«Для выступления перед такой аудиторией были выбраны Клео де Мерод и самые гибкие балерины из Большой Оперы. Французские танцы былых времен, от паваны до менуэта, столько раз уже танцевали в этих стенах придворные! Олимпийские боги с потолка, расписанного Лемуаном, услышат снова музыку Люлли[71] и Рамо[72], которая столько раз уже здесь звучала и которую, возможно, они уже не услышат больше никогда»[73].
Мне поручили танцы времен Людовика XIII, которые я танцевала в костюме той эпохи, вместе с соученицей, переодетой в галантного кавалера. Выписывая фигуры своей паваны, я старалась разглядеть получше высоких гостей, застывших неподвижно в своих золоченых креслах и не проявлявших особенного оживления. Лицо Николая II, холеное и гладкое, как на придворном портрете, выражало скрытое официальной любезной улыбкой беспокойство. Александра, совсем молодая, стройная и гибкая, в роскошном голубом туалете, мерцавшем бриллиантами, выглядела величественно. Она была красива, но холодной красотой, и ее фарфоровое лицо, непроницаемые глаза, отстраненная улыбка заставляли меня думать о меланхолическом характере их обладательницы.
Клео де Мерод и ее знаменитая прическа с ободком, 1896
