Балет моей жизни полностью

Государи поднялись с кресел и, приветствуемые со всех сторон, в сопровождении блестящего кортежа направились к карете в Мраморный Дворик, освещенный электрическими гирляндами. Этим же вечером царь и царица отбыли в Шалон, где на следующий день должны были присутствовать на большом военном параде.

Еще одно незабываемое впечатление, но на этот раз трагическое: пожар в Opéra Comique, в то время директором был Карвальо. Я не очень хорошо помню этот год, должно быть, училась во втором квадриле, когда произошла эта катастрофа. В тот вечер давали «Пророка». Мы собирались танцевать свой номер конькобежцев, когда пошли шушуканья, что горит Opéra Comique. Вся труппа во главе с Педро Гайяром поднялась на крышу Оперы. Зрелище открывалось фантастическое. Огромный столб красного пламени, откуда со всех сторон вырывались огненные языки и в середине которого мы явственно различали каски пожарных. Жар достигал даже того места, где мы стояли. Горло у нас сжалось от горя. Гайяр, вне себя, все повторял: «Бедный Карвальо! Бедный Карвальо!» Даже на следующий день пожар не был окончательно потушен, и директор снова повел нас на крышу. Мы смотрели, как пожарные спускались и поднимались по огромным лестницам с сумками за плечами, а в сумках лежали обуглившиеся тела. Это было ужасающе. Когда мы узнали, что в пожаре погибло много балерин, нас стали мучить ночные кошмары.

За время, проведенное в Опере, я видела трех дирижеров за пультом: Таффанеля, в прошлом флейтиста, Мангена и Поля Видаля. Последний был еще и композитором, автором балета «Маладетта», очень благосклонно принятого публикой, либретто которого написал Гайяр. Ободренный успехом, Видаль взялся за новое произведение — оперу в четырех актах «Бургундка» — по либретто, написанному Эмилем Бержера в сотрудничестве с Камилем де Сент-Круа. На репетиции можно было попасть, купив билеты, а средства шли на памятник Шарлю Гарнье[74]. Но это произведение довольно быстро сошло со сцены. Критики писали не просто жестко, но порой жестоко, и Поль Видаль, уязвленный этим отношением, которое считал несправедливым, больше для театра не писал.

Мне, как балерине, сопутствует удача. — Женщина, которую фотографируют больше всех в мире. — Меня выбрали королевой красоты, несмотря на Мельбу, Сесиль Сорель[75]и Сару Бернар. — Статуя Фальгьера[76]. — Мы переезжаем на улицу Капуцинок. — Терраса с видом на бульвары. — Я получаю предложение играть роль Фрины в Руайане. — Мое первое большое путешествие: «Тристан и Изольда» в Мюнхене. — В Австрии: возврат к корням. — Воспоминание о Бетховене в Медлинге. — Цена славы. — В моей жизни появляется любовь. — Помолвлена…

Когда я вспоминаю, как начинался мой путь в балете, мне кажется, что какая-то божественная рука забрала меня из гнездышка на улице des Écoles и поставила на сцену Оперы… Удача, благодаря которой я стала в очень нежном возрасте обласканной публикой и начальством артисткой, тоже представляется мне просто волшебной. Я была вполне счастлива своей судьбой и не желала ничего лучшего, чем следовать в этом прекрасном театре своему пути танцовщицы.

Мои шансы на успех были тем более высоки, что никто в театре не мог мне навредить благодаря симпатии и отеческому отношению Гайяра, который почти с самого моего поступления не переставал печься обо мне. Было и еще одно, благодаря чему я стояла особняком: я не была ни на кого похожа, и новая прическа с ободком только подчеркивала мою непохожесть, потому что все танцовщицы носили волосы заколотыми в высокие пучки, обнажавшие затылок и виски. В общем, можно сказать, что я была в единственном числе, а все остальные — во множественном.

Когда критики начали осыпать меня похвалами, а газетчики поминать мое имя чуть ли не каждый день, мне стали поступать приглашения сниматься у знаменитых фотографов: Бенка, Оге, Ретлингера, Мануэля. Начав посещать их мастерские, я, словно ученик волшебника, открывший запретный сундук, выпустила на волю ураган, который остановить было невозможно. Лучшие фотографии бессовестно копировались и выпускались в виде открыток в бесчисленном количестве. Их продавали почти везде, и любой за несколько су мог позволить себе иметь под рукой фотографию «Клео», танцовщицы с лентой вокруг головы. Театральные брошюры и журналы под любым предлогом печатали мои портреты с лирическими комплиментами в мой адрес.