В Корее Янковские прожили вплоть до прихода Красной армии (1945), создав в своем новом имении «Новина» курорт и культурный центр, отчасти воспроизводивший структуру Сидэми (была построена церковь, открыт театр); летом у Янковских собирался цвет русской литературно-артистической эмиграции в Китае и Корее. «Это был волшебный мир, – вспоминает В. Петров, – будто перенесенный на ковре-самолете из Приморья в Корею <…> Это был мир литературных вечеров и “цехов поэтов”»[277].
После 1945 года Ю. М. Янковский и два его сына (Валерий и Юрий) оказались в ГУЛАГе. Валерий (1911–2011) освободился в 1952 году и стал впоследствии известным писателем, поведавшим о своей жизни и страдальческой судьбе своей семьи[278]. Скромное литературное имя заслужила и Виктория (1909–1996), бежавшая в 1953 году из Тяньцзина в Гонконг, оттуда – в Чили, и перебравшаяся в 1961 году в США[279].
Встретившись с М. М. Шевелевой-Янковской во Владивостоке 14 мая, Бальмонт виделся с ней и на следующий день. В открытке, отправленной в Москву А. Н. Ивановой 15 мая, поэт сообщает:
Сегодня у меня был целый раут. Марг<арита> Мих<айловна> с сестрой, Пантелеев, некая поэтесса, и японист[280], и китаист. Много говорили о Японии и читали стихи японские. А сейчас на столе моем дышит нежная ветка черемухи и дразнит. Ах, как серы, и тусклы, и холодны здесь дни весны и как сейчас хорошо в Москве.
16 мая состоялся наконец объявленный вечер в «Чашке чая», после которого Бальмонт пишет Ивановой:
Сегодня день безумный. Проснулся в 6 часов утра. Хотел мысленно писать что-то о Японии. Вместо этого мысленно стал проклинать тупых русских людей. Потом успокоился и написал целых 5 стихотворений, посвященных Японии. Это пиршество стихов окончилось в 10 часов утра. И после весь день как разбитый ходил. <…>
Иду сейчас читать о Руставели и Японии. О Японии, впрочем, буду лишь говорить.
Вечер в «Чашке чая» представлял собой, видимо, объявленный ранее «литературный банкет» в пользу раненых. Выступив с докладом, посвященным Шота Руставели, Бальмонт вновь перешел затем к своим японским впечатлениям, говорил о них «красиво и образно» и читал стихи, посвященные Японии. В «Далекой окраине» – уже после отъезда поэта из Владивостока – сообщалось:
В «Чашке чая» Бальмонт выступил с двумя докладами. Впрочем, этим именем может быть назван только первый – о грузинском поэте XII столетия Шота Руставели. Вторая часть сообщения – это впечатления о Японии, выраженные в звучных стихах.[281]
А в другой, более ранней заметке, посвященной вечеру в «Чашке чая», отмечалось:
Предпослав своим японским впечатлениям резкую, хотя, к сожалению, и совершенно правдивую характеристику уличных сцен во Владивостоке, являющихся как бы отражением нашего понимания и отношения к соседям, поэт в восторженных красках набросал в немногие минуты выступления – свои японские впечатления. Они, по обыкновению, у К<онстантина> Д<митриевича> ярки, метко схвачены и поднесены были публике в крайне изысканной форме.[282]
Указывалось также, что поэт прочел «ряд прекрасных стихотворений»; два из них («К Японии» и «Японке») были напечатаны в том же номере газеты (см. Приложение 1).
Впрочем, некоторые из присутствующих на вечере, хорошо зная истинное положение дел в Японии, не могли не отметить чрезмерную восторженность, с которой Бальмонт говорил об этой стране, открывшейся ему исключительно в «розовом» свете. Один из проницательных слушателей, посчитавший нужным вступить с Бальмонтом в дискуссию (его отклик появился через девять дней после вечера), подчеркивал:
