Будучи идеальным явлением искусства, японская песня – танка и хокку – в столетиях своей поэтической жизни в значительной степени утратили свой личный характер. В этом смысле собрание японских пятистрочий и троестрочий можно сравнить с деревом цветущей махровой вишни. Каждый цветок – он сам. Все они – одно древо. <…>
Ни одна японская песня не может быть некрасивой, как не может быть некрасивой в пруду ни одна золотая рыбка.
Эта способность японца и китайца к краткому речению в поэтической форме коренится в способности людей Востока к глубокому молчанию. Отсюда – глубокие восточные поговорки. Не отсюда ли и эта иссеченная поэтическая форма. Японец, душою своей, долго смотрит на свое чувство, прежде чем о нем заговорить. Он мысленно будет отбрасывать из сферы внутреннего зрения одну подробность, другую, и третью, и четвертую как ненужные, как нечто несущественное. Когда же остановится на чем-нибудь, это будет единственное в своей выразительности.
В танке пять строк. Но эти пять лепестков говорят всем пяти чувствам человеческой души. И так как от лепестков исходит еще сияние, она говорит также шестому чувству, поэтическому, и, мудро оставляя многое недоговоренным, будит седьмое чувство, духовное. В хокку три строки. Но три мгновения суть идеальный лик молниеносного явления. Начало, вспышка и конец. Троестрочие есть мгновенный просвет души, освободительно врезавшийся в косное вещество и превративший его в видение.[466]
Некоторые строки этих «изъяснений» Бальмонт заимствовал из своей статьи 1916 года «Японские песни»; отдельные фразы совпадают дословно (см. Приложение 2). Кроме того, во второе издание «Зовов древности» Бальмонт перенес все 15 пятистиший, напечатанных им в той же статье. Другие танка и хокку, вошедшие в эту книгу (за исключением двух последних), также публиковались Бальмонтом ранее – в 1916 году[467].
Связь Бальмонта с Японией в начале 1920-х годов еще сохраняется, хотя и ослабевает. Болезненно и близко к сердцу принял Бальмонт несчастье, постигшее Японию 1 сентября 1923 года, – разрушительное землетрясение, от которого пострадали многие города страны. Откликом Бальмонта на эту национальную трагедию была его статья «Огненные лепестки», в целом посвященная опять-таки японской поэзии[468]. Почти в каждом слове этой статьи сквозит гордость поэта за красоту любимой страны. Бальмонт признается, что беду Японии он ощущает так же, как несчастье близкого и дорогого человека, и вновь возвращается к впечатлениям от своего путешествия 1916 года.
