Вся Япония для меня, с тех пор как я ее узнал, один дорогой человек, живущий в красивом саду, где и мне было дано грезить, в изысканном необычном саду, который был создан этим человеком, около трудового поля, им возделанного, близ высокого леса криптомерий, им выхоленного, под гармонической горой, им обожествленной, около буддийского храма, полного резных чертогов, овеянного тихим гудом колоколов, оживленного молитвенным шорохом, и шепотом, и ровным гулом, напоминающим молитвенно-трудолюбивый улей.
Много излюбленных Судьбою я видел благословенных уголков Земли. Много раз, в путях, я был счастлив на далеких живописных островах Океании или в горном уюте солнечных стран. Но нигде я не испытал того, что в Японии. Несколько недель счастья, в раме сказочной красоты, и ни одной минуты испорченной, ни единого мгновения, чем-нибудь затемненного. Ниппон, Корень Солнца, умеет быть таким. Древо Солнца, в корне своем, растет из чистого золота.[469]
Бальмонт тревожится о судьбе своих японских друзей, «преданной любовью» любящих Россию: Нобори Сёму, Осэ Аика, Катаками Нобуру. Но самые взволнованные и поэтические слова он опять-таки обращает к «полетным пятистишиям», «легким и воздушным», японским танка:
Если взять несколько белых роз, найти утонченный одухотворенный огонь алого цвета и обрызгать этим пламенем белые розы – концы лепестков их будут обожжены, белые лепестки будут казаться обрызганными алой кровью. Такие белые розы есть в действительности. Но японские танки, полетные пятистишия, легче их и воздушнее. Века и века японское сердце, мужское и женское, училось в зрелищах красоты и в великой борьбе отбрасывать ненужное, начиная певучую повесть сердца, которая есть стих. Трудно состязаться с тем, кто века научался играть былинками, как музыкальными строками, и в десять слов пяти строк влагать намеками и утончением метко схваченную картину и выразительно сказанный связный сказ. Мои русские строки будут тяжелее щебечущих японских строк, которые улетают, как стая птиц, улетают, как золотые листья в сентябрьском воздухе, уплывают легко, как рыбки, ускользают, как дальние облачка в синеве, как отражения цветка в воде.[470]
И Бальмонт приводит вновь целую вереницу переложенных им по-русски пятистиший поэтов Ниппона VIII–XIX столетий: Бунъя-но Ясухидэ, Оно-но Комати, Ки-но Цураюки, Минамото-но Сигэюки, Фудзивара-но Кинто, императора Сутоку, Цунэнага Асон, Фудзивара-но Нобуёси, Муро Кюсо, Дзиппэнся Икку (см. Приложение 4). В тексте помещено было и прекрасное стихотворение самого Бальмонта (1922) – сонет, посвященный Солнечному острову: «Мне памятен любимый Небом край…» (см. Приложение 1).
Статья Бальмонта заканчивалась поэтически проникновенными словами надежды:
