Безоглядное восхищение Бальмонта «страной-сказкой» и его обитателями претерпело к 1924 году, как можно видеть, определенные изменения. Его интерес к Японии медленно угасает, чему немало способствует овладевшее Бальмонтом в двадцатые годы влечение к поэзии славянских народов. «Восточная» тема – центральная для него в десятые годы – неуклонно оттесняется на задний план. Впрочем, не окончательно: в 1924–1925 годах поэт переживает сильное увлечение еврейством и Ветхим Заветом[481], а в 1930-е годы возвращается к Древней Греции (поэзия Сафо) и любимому Востоку[482]. Тем не менее встреча с Японией навсегда остается в его сознании незабываемым событием, сама Япония – удивительной страной, а японское искусство – мерилом прекрасного. Япония упоминается, например, в сонете Бальмонта с говорящим названием «Оазисы» (наряду с Египтом, Китаем, Элладой, Индией, «Арабией» и др.): «Ниппон далекий, сад на Океане»[483]. В статье «Чехи о России» (1927), посвященной поэзии чешского поэта Франтишека Кубки (1894–1969), Бальмонт подчеркивал, что его (Кубки) стихи, «внушенные <…> этим соприкосновением со сказочной Азией», отмечены «тонким изяществом, напоминающим японскую живопись»[484]. В одном из очерков того же года Бальмонт вновь вызывает из памяти «загадочный Ниппон – Японию, схожую нравами с еще непознанным древним народом, превратившим всю свою жизнь, до мельчайших подробностей, в мудрость – труд – красоту – созерцание, а языком своим странно схожую с басками, язык которых – камень преткновения для ученейших европейских языковедов…»[485]. Наконец в письме к своему литовскому другу, поэту Людасу Гире, предлагая прочитать в Литве лекционный курс под названием «Вершины мировой литературы», Бальмонт намечает следующий план: «…Египет, Евангелие, Индия, Япония, Океания, Мексика, русские гении, литовская народная песня…»[486].
Литовская народная песня (дайна) в этом ряду – не дань вежливости Бальмонта по отношению к Литве и литовцам. Ценивший и с интересом изучавший песенное творчество тех стран, в которых он бывал и которыми увлекался, поэт особенно восхищался литовскими дайнами, переводил их с литовского на русский язык, публиковал и не раз писал о них[487], сравнивая, в частности, с японскими танками. Приведем фрагмент из статьи «Солнечные дайны»:
По изяществу своему и тонкости прикосновения к изображаемому литовские дайны могут быть сравниваемы разве только с японскими танками. Как тут, так и там воздух прозрачен, очертания тонки, чувство целомудренно, песня немногословна. <…> Литовские народные песни по преимуществу есть песни женские. Это опять-таки сближает их с японскими танками, многие из которых были написаны женщинами. Не отсюда ли целомудрие литовской дайны и японской танки? Женская, вечно-девственная впечатлительность человеческой поющей души – и в чувственности не утрачивает застенчивости.[488]
О Востоке, и прежде всего Японии, Бальмонту напомнили в конце 1920-х годов стихи его американской знакомой Лидии (Лилли) Нобль[489], с которой поэт переписывался начиная с 1925 года. Талантливая поэтесса, переводившая стихи Бальмонта на английский язык и посвятившая ему статью, Лидия Нобль скоропостижно скончалась в 1930 году; родители, собрав ее стихотворения и переводы, издали посмертно книгу ее произведений, в которую вошли также переводы из Бальмонта и статья о нем[490].
Откликнувшись на эту книгу пространной статьей, озаглавленной «Звезда утренняя», Бальмонт писал:
