Я вижу ровный лед Чистых прудов и думаю, что совершенно так же, как сама природа преображает зыбкую голубоватую воду в непохожий на нее упругий лед, японец в своей поэтической грезе берет лепесток цветущей сливы, играет им в полосе лунного луча и, тронув этим в душе чувство идеальной белизны, создает из лепестка и луча снежную грезу пятистрочной песни.
Я вижу играющих детей. Они бросают друг в друга снежками. Мне приходит в голову пошутить с ними. Я быстро слепил снежок. Я бросаю его в одного из играющих. Они все это видят и понимают мое чувство, но только двое или трое на это ласково смеются. И у меня тонкое ощущение грусти, что я, русский, не умею сразу подойти к русским детям, и в душе моей поет воспоминание. Яркое весеннее утро, я еду из Токио в Никко. Я у окна вагона, и в руках у меня несколько роз. Навстречу, на смежных рельсах, медленно движутся вагоны другого поезда, там целое множество детей. Я быстро бросаю одну розу в скользящий напротив вагон. Черноглазая девочка, смеясь, подхватывает ее. И все другие девочки хором восклицают с веселым удивлением слово благодарности.
Почему же я, чужестранец, был так близок в секунде детям Японии? Я знаю. Нас обвенчало Солнце.
Я иду, а сердце поет:
Я смотрю, как падают и вьются снежинки. Они все похожи и все различны. Они падают мне на руку и нежно тают. Воздушные кристалинки. Невесомые звездочки. Они падают на лицо мне, и не поймешь – обжигают слегка или слегка холодят щеку. Они касаются угла моих глаз. Ресницы мои дрожат, точно легкие крылья бабочки коснулись их. Или нет, точно маленькие-маленькие феи не хотят целовать моих губ, но хотят целовать мои глаза. «Это хокку, – шепчу я себе, – это трехстрочные японские малютки хокку».
Я говорю себе: «Нужно написать хокку». И в уме моем рождается троестрочие:
Это мало, думаю я. Нужно что-нибудь еще. Но тотчас же говорю себе – довольно. И тихонько смеюсь, припоминая слова одного японца: «Написать две-три хокку, этого совершенно достаточно для целой человеческой жизни».
Но как писать? Японцы не пишут стихи, а живут стихом, переживают его, как цветок не рисует цветов и не слагает им строк, а цветет и сам есть изваянный стих.
Когда один японский поэт был сослан за какую-то провинность на отдаленный остров, что он сделал? Он весело написал певучую танку:
Когда у другого японского поэта сгорел дом, что он сделал? Он послал своему другу, поэту, хокку:
В душе моей вырастает безмерный восторг от сознания того, что есть на земле истинные поэты, понявшие, что красивая жизнь и смелое действие суть наилучшие поэмы.
Я долго смотрю на морозное окно. Я слушаю безмолвное пение луны. Полночь колдует. Мной овладел белый сон.
Безграничные снежные поляны. Необозримые горы и леса. Сто тысяч зеркал русских озер и рек. Белые вихри. Белые метели. Белые лица. Белые призраки. Каждая снежинка поет. Каждое сердце молится. Родина, родина, я люблю тебя. Я хочу, чтоб ты была незапятнанной невестой. Я хочу, чтоб ты была счастливой в безмерных садах, где цветет лиловая и белая сирень в тенистых лесах, где звенящую грезу навевает запах белых ландышей.
И вот луна, которая ворожит над миром, построила мне из лучей своих белый путь от сердца России до корня Солнца. И я взволнованно слушаю, как в древних садах лиловых глициний и белых хризантем поет их стерегущий, певец, Самурай:
