Слева, приникнув к смотровым щелям, несколько немецких пехотинцев усиленно стреляли по целям. Швырнув в них гранату, лейтенант спрятался за бронированное перекрытие, в которое сильно ударила горсть тяжелых осколков, и устремился дальше к бронированной площадке, откуда назойливо, не зная передыха, колотило зенитное орудие. К нему на верхнюю площадку вел узкий металлический подъем. Держа на прицеле подходы к лестнице, Чечулин прошел наверх, в самую башню. В просторном задымленном помещении, заполненном пустыми гильзами, валявшимися на полу, ящиками со снарядами, расставленными по углам, была установлена автоматическая зенитная пушка. На платформе пять человек меняли перегретый ствол. Они даже не обратили внимания на поднявшегося к ним советского офицера. Длинной очередью Чечулин скосил всех пятерых. У прицела кто-то зашевелился, не иначе как заряжающий, короткой очередью лейтенант добил и его.
На другом конце бронированного поезда шел напряженный бой. Дважды в вагоне громко разрывались гранаты. Взрывная волна мелкой дрожью докатилась до бронированной площадки… и вдруг наступила пугающая тишина. Ничего не происходило, не было слышно даже шороха.
Неужели все закончилось? С минуту Чечулин выжидал, потом спустился к подошедшим разведчикам.
– Пройдем по бронепоезду, посмотрим, что там, – сказал он бойцам, заряжая автомат очередной обоймой, и, держа его наготове, зашагал по вагону.
Теперь, оказавшись внутри бронепоезда, можно было оценить масштаб причиненного ущерба. Это снаружи могло показаться, что бронепоезд несокрушимый, в действительности все выглядело совсем иначе: во многих местах стены броневагона напоминали решето. Через дыры, большие и малые, просматривались потрепанное здание железнодорожной станции; росшие поодаль деревья; река, бронетранспортеры, с направленным на башни вооружением. Между деревьями стояли два танка, дупла которых терпеливо выискивали цель. Похоже, что мишень не отыскивалась. Разведчики, находившиеся снаружи, уже понимали, что бронепоезд убит окончательно, и медленно приблизились к обездвиженной громадине, готовые в любую секунду или залечь в земную неровность, или оскалиться автоматной очередью.
Зашли в вагон для личного состава. Примерно такая же удручающая картина. Внутри от взрывов разорвавшихся снарядов тотальные разрушения: полати для отдыха расщеплены и поломаны; на полу валяется какое-то истлевшее тряпье, в котором отдаленно угадывалось обмундирование и постельное белье. Здесь же расколоченная взрывной волной мебель и перетертая в труху кухонная посуда. Везде грязно и замусорено. Хотя иного ожидать было трудно – через все отсеки прошел жестокий и продолжительный бой.
Всюду, куда ни глянь, трупы: лежащие и сидящие с неестественными для обычного человека позами, с вывернутыми под самыми непостижимыми и нелепыми углами конечностями. Лица убитых оставались безмятежными, равнодушными ко всему происходящему, даже где-то благосклонными – они смирились со своей участью и не держали зла на уцелевших.
Прошли в штаб бронепоезда. Картина столь же удручающая: шкафы, комоды, стулья расколочены взрывами, тяжелый стол перевернут вверх дном, и его поломанные ножки беспомощно взирали на продавленный и дырявый потолок. Четыре офицера, остававшиеся в штабе, лежали на полу, изрешеченные осколками. Вызовом всеобщему хаосу на противоположной стене висела слегка запыленная белая занавеска. Чечулин подошел к ней и отдернул в сторону. На стене – картина: альпийский пейзаж, горы, вершины которых были покрыты снегом. Возможно, она принадлежала кому-то из офицеров, которому должна была напоминать в далекой и дикой России об оставленной родине.
Прошли к артиллерийской бронеплощадке, принесшей немало неприятностей бронеколонне. Артиллерийская башня, самоуверенно возвышающаяся над бронепоездом, снаружи выглядела непробиваемой и, вращаясь, наводила на всякого, кто на нее взирал, едва ли не животный ужас. А сейчас, побитая и покореженная, она представляла собой печальное зрелище: лафеты погнуты, стволы пушек искривлены, приборы наведения расколочены. Внутри помещения устойчивый запах паровой гари.
– Крепко мы поработали, – удовлетворенно высказался сержант. – Никого в живых не осталось. Я думал, что мы вовек его не разобьем.
– Рябинкин нам помог, на таран пошел… Громыхнуло крепко! В соседних вагонах тоже ведь сдетонировало. Да и танки болванками по бронепоезду били, вот осколки и разлетались. А еще взрывы, – сдержанно высказался Чечулин и добавил: – Выходим. Нам еще до Елгавы ехать нужно.
Вышли через дверь прямиком в утреннюю свежесть. Лица остудил холодный ветер, усиливающийся с каждой минутой. Он разодрал в клочья тучи, безжалостно расшвырял их по сторонам, открыв между сгустками облаков вселенскую даль.
– Какого монстра положили! – в восхищении посмотрел сержант Григорян на разбитый бронепоезд.
– Что с капитаном? – спросил лейтенант у сержанта Кондрашова.
