— Добрый день, — ответил Зомби бесстрастно.
— Простите, но Павел Николаевич мне немного рассказал о вас… И мне показалось, что вполне возможно, мы встречались… Меня зовут Женя, Женя Феоктистова.
— Возможно, — ответил Зомби.
— Если я не ошибаюсь, то мы с вами провели как-то месяц в Крыму, в Коктебеле… Года два назад. Помните?
— Мы с вами в Коктебеле? — удивился Зомби. — Не помню… Но чего не бывает, возможно, мы там и встречались. Видите ли, в чем дело… У меня последнее время с памятью не все в порядке, Павел Николаевич, вас, очевидно, предупредил…
— Да, он сказал.
— И чем же мы с вами занимались в Коктебеле?
— Купались, загорали, собирали камни… Бегали по каким-то столовкам… Чем можно еще заниматься в Коктебеле? В горы ходили, к могиле Волошина поднимались… Вино пили.
— Наверно, и любовь у нас с вами была?
— Была, — произнесла Женя, и только Пафнутьев знал, как далось ей это коротенькое слово.
— Простите, Женя… В таком случае я, наверно, должен разговаривать с вами несколько иначе… Но я в самом деле ничего не помню. Тут со мной кое-что случилось полгода назад, и вот я до сих пор никак не выкарабкаюсь… Так что уж простите великодушно.
— Да-да, я понимаю. Всего доброго! — и Женя положила трубку на рычаги. Теперь она смотрела на Пафнутьева ясными сухими глазами и была бледнее пеленок, которые сохли за ее спиной. Пафнутьев сбегал на кухню, набрал из-под крана воды в подвернувшуюся чашку без ручки, принес, заставил Женю выпить.
— Ну что? — спросил он. — Почему вы положили трубку? Разговор, кажется, у вас пошел…
— Это он, — сказал Женя чуть слышно и потеряла сознание.
Пафнутьев еле успел подхватить ее. Подняв женщину на руки, он, подивившись ее легкости, отнес в другую комнату на диван, положил под голову валик. Обернувшись в дверях, он еще раз окинул женщину взглядом, убедился, что все в порядке, и вышел, осторожно прикрыв дверь. На подвернувшемся клочке бумаги он написал: «Женя! Никуда не ходить, никому не звонить, обращаться по всем вопросам только ко мне, Пафнутьеву Павлу Николаевичу». И приписал ниже свой телефонный номер.
После этого Пафнутьев прошел на кухню, выключил газ под вываркой и покинул квартиру.
Невродов позвонил в конце рабочего дня. Посопел в трубку, спросил о здоровье и, как бы между прочим, обронил:
— Что-то давно тебя не видно… Заглянул бы как-нибудь, рассказал бы о своих похождениях.
— Загляну… Хоть сегодня.
— А что сегодня… Тоже не самый плохой день, — ответил Невродов и положил трубку.
«Неужели клюнул?! — заволновался Пафнутьев. — Неужели дрогнуло влюбчивое сердце областного прокурора?» Сложные, неоднозначные чувства охватывали его последние дни. Что говорить, было и чувство охотника, почуявшего запах дичи, было простое желание довести дело до конца — ведь еще год назад он пообещал Андрею разобраться с остальными участниками банды. Жажда мести? Было и это, но сказать, что Пафнутьев думал об этом всерьез… Нет. Наоборот, пришли и сомнения, и колебания. Не привык Пафнутьев вот так легко и просто предавать соратников, а Анцыферов, как ни крути, был соратник. Вместе работали, вместе отвечали за дело… Пафнутьев мог как угодно называть свои действия на юридическом языке, на прокурорском, следственном, но для себя, при разговоре с самим собой не отказывался и от простого, житейского понимания — закладывал мужика, под статью подводил. Но когда эти мысли и раскаяния слишком уж одолевали его, он вызывал в памяти целлофановый мешок с головой вора и стукача Ковеленова, представлял, что и его голова должна была оказаться точно в таком же мешке. И он снова становился тверд, снова готов был довести дело до конца.
Невродов ждал его. Приемная была пуста, в кабинете, кроме самого Невродова, тоже никого не было. Значит, подготовился к разговору, позаботился о том, чтобы не было лишних свидетелей его встречи с начальником следственного отдела городской прокуратуры.
— Входи, — бросил Невродов, увидев заглянувшего в дверь Пафнутьева. Прокурор сидел за своим столом массивно и неприступно, на подходившего Пафнутьева смотрел с подозрительностью.
— Привет, — сказал он, приподнявшись с кресла. — Садись, — проговорил Невродов сипловатым голосом, словно звукам было тяжело протискиваться сквозь узкую, сдавленную голосовую щель.
Пафнутьев охотно в полупоклоне пожал тяжелую, мясистую руку Невродова, сел, придвинул стул ближе к столу, этим движением показывал, что готов говорить плотно, к делу приступить немедленно.
— Похолодало, — сказал Пафнутьев. — Зима идет.
— Придет, — значительно кивнул Невродов, продолжая неотрывно смотреть на Пафнутьева. Все-таки опасался он провокации, все-таки не исключал мысли об обмане, допускал, что хотят выманить его из окопа и подставить под снайперский выстрел его такую заметную, такую большую и беззащитную фигуру.
— Иду сейчас по улице — батюшки-светы! Весь тротуар листьями усыпан. Всю зиму я ждал этого лета… А как пришло, как пронеслось — не заметил. И защемило, застонало что-то во мне…
— Молодость вспомнил? — улыбнулся наконец Невродов.
