Еще одна очередь в потолок. Это исключительно для давления по мозгам. Уцелевшие и без того смотрят очумело, за оружие желающих схватиться больше не наблюдается. Послушно поднимают руки и цепочкой, подгоняемые ударами прикладов и руганью выходят наружу. Злости на них нет, но надо окончательно подавить всякие мысли о сопротивлении. Их всего десять, а пленных не меньше взвода.
Неожиданно, так что передернуло с испуга, недалеко ударили орудия. Все восемь стопятидесятилинеек стреляли одновременно. Грохот жуткий. Вспышки настолько яркие, что стало светло как днем. Они бьют прямой наводкой по укрепленным пунктам.
Артиллерийская обслуга сменилась и гаубицы уничтожают своих бывших хозяев. Страшнее всего для тех внезапность и непредсказуемость происходящего. Люди смотрят последние сны, кое-кто нежится, уже раскрыв глаза и не желая подниматься раньше времени и тут вдруг начинается сплошная жуть.
С высоты прекрасно видно цели в наступающем рассвете. Снаряды пролетают над самой головой, завывая и рвутся среди мечущихся внизу людей. Пристрелки не требуется. Без поправок рушатся барачные строения и люди гибнут десятками.
– Закуривай, – предложил Динас.
– Не хотел бы я быть там, – сказал, машинально беря предложенную сигарету. – Все равно как на стрельбище по мишеням лупят. А от дуры такого калибра у них и укрытий не имеется.
– А представляешь, атаковать в лоб под обстрелом на колючую проволоку? От всей души огромное спасибо придумавшему операцию за нашу жизнь. Я на тот свет не тороплюсь.
С заметным опозданием открыли огонь и столинейки, добавив сумятицы. Со склонов холмов, подступающих к самых армейским позициям вниз двинулись цепи атакующих. Артиллерийский огонь стал еще яростнее. Орудия стремились подавить малейшее сопротивление, прежде чем части НА достигнут позиций.
– Почему стоим? – зарычал подбежавший сержант. – Вам тут синема? На позиции тюлени толстозадые! Они еще могут контратаковать. Выбора у них нет. Если не кинутся на нас – просто все умрут. Сдаваться или атаковать.
– Почему тюлени? – послушно срываясь на бег, спросил на ходу Динас.
– Вроде он моряком был до всего этого. Ну, до восстания. Думаешь пойдут?
– Пусть офицеры думают, – очень логично заявил Динас. – Нам положено выполнять приказы.
– А ты откуда? – спросил сержант Телач догнавшего его взвод незнакомого первого сержанта. Звание батальонного, а людей у того в строю на первый взгляд не больше четырех десятков.
– 42-й пехотный.
– Так вы ж где то на юге стоити.
– Сначала на юге, – выругавшись, подтвердил, – потом пошли к горам. Затем на север. Три дня бессмысленных маршей, пока не наткнулись на мятежников.
– И чо? – жадно спросил прислушивающийся Слайн.
Он так и не научился не влезать в разговор старших по званию, регулярно показывая остальным пример дурости и расплачиваясь очередными внеочередными нарядами. Зато пулеметчик был прекрасный и за это многое прощалось. Да и тельян все-таки. «Чокать» так и не разучился.
Почти земляк сержанту. Каких-то семьдесят лиг расстояние между деревнями. В далеких краях такие мелочи не смущают. Считай, в соседней хате проживал. Поблажек ему не положено, служба есть служба, зато можно нормально говорить. Не много понимающий о себе образованный. Вместе вторую компанию топают. На Фадзийской из 416 тысяч тельянов не меньше шестидесяти погибло и полтораста тысяч получили ранения. А они целенькие. Легкие ранения без отправки в госпиталь не в счет.
– А ничо, – зло ответил первый сержант. – Сидели бы на месте, так хоть не мучались бы перед смертью. Вот так на марше накрыли из бомбометов, потом пулеметами прошлись по колонне. Мы и сообразить ничего не успели. Удрапали лиг на пять и остановились на ночь. А эти не стали ужинать и отдыхать, а догнали. Еще раз двинули. Был наш полк и нету. В роте одиннадцать человек осталось, в батальоне сорок семь. Нынче я за офицера.
– Так это, – хитро лыбясь произнес рядовой Муррей, – наверное не все погибли. Говорят к сдавшимся хорошо относятся.
– Кто говорит?
– Многие, – неопределенно отвечает. – Люди зря не скажут.
– Миску каши хочешь? – зло поинтересовался первый сержант. – А пули не боишься?
– В бою-то все бывает, – рассудительно сказал Телач, – сгоряча и шлепнуть недолго. А так правду бают – не трогают они сдающихся. Даже офицеров.
– Сам видел? – удивился Муррей. Особым умом он не отличался.
– Зачем, имена вон по радио сообщают.
– Ты, – невереще воскликнул первый сержант, – ты ж младший командный состав! Становой хребет армии! На тебя люди равняются!
– Я еще с Каренских островов сержант, – очень спокойно ответил тот. – От пуль не бегал. Зато и парней своих на пулеметы зря не бросал. Мои люди все здесь. Не вижу я ради чего умирать. Разные это войны. Там за Отечество сражались и они на нас напали. Здесь мы им обычных прав не дали и по тюрьмам принялись сажать. А патранов я знаю, со мной служили и ничем от нас не отличаются. Ни на лицо, ни по речи. Так что про присягу мне говорить не смей, – повышая голос, заявил, – я свой долг знаю. Вот этих живыми домой вернуть. А проповедовать братоубийство не стану.
