Она прижала ладонь к створке, и стекло вокруг пальцев затуманилось. Уже начало марта, до родов всего три месяца, а то и меньше. Неделю, может быть, две займет дорога до побережья. В марте, впрочем, ни одно судно не рискнет заходить в коварные Внешние отмели. Значит, они отплывут в лучшем случае в начале апреля… Сколько до Вест-Индии — две недели, три?
Итак, конец апреля, не раньше. И еще бог знает сколько времени пробираться сквозь джунгли до пещеры. На восьмом-то месяце беременности?..
И все это — лишь в том случае, если Роджер сейчас был бы здесь. А его нет… И, скорее всего, уже не будет, хотя эту мысль Брианна всячески от себя гнала. Если не думать о его смерти, он выживет. Она свято верила в это, как и в то, что мать успеет вернуться до родов. Что же до отца… В ней вновь вскипела ярость, как и всякий раз, когда она вспоминала о Джейми Фрейзере… или Боннете. Поэтому о них Брианна старалась не думать.
Конечно, она молилась, горячо и страстно, но Брианна была рождена для действий, а не для молитв и ожидания. Если бы она только могла поехать вместе с ними!
Однако выбора у нее не было… Стиснув зубы, Брианна прижала руку к животу. От нее вообще мало что зависело. Только одно — она решила оставить ребенка и жить с последствиями этого решения.
Брианна вздрогнула от холода и, отвернувшись от окна, подошла к камину. На черных поленьях плясали маленькие языки пламени, прогоревшие угли тускло светились белым и золотым.
Она легла на ковер и закрыла глаза. Тепло жаркими ладонями заскользило по коже. На этот раз Брианна выбросила Боннета из головы, целиком отдаваясь драгоценным воспоминаниям о Роджере.
Брианна почти слышала, как он прерывисто шепчет ей, задыхаясь от смеха и страсти.
Откуда это, черт возьми?.. Грубые волоски под ее ладонями, изгиб твердых плеч, пульсирующая жилка на горле, когда Брианна привлекла его к себе и прижалась губами, мечтая укусить, попробовать на вкус, ощутить солоноватую пыль на его коже…
Потаенные места его тела, которые она знала лишь на ощупь… Эта мягкая округлая тяжесть, охотно сдавшаяся ее любопытным пальчикам
Его нежные, почти робкие прикосновения
Она толкнула его, опрокинула на спину и прижалась губами к плоскому соску. В этот момент на Роджера что-то нахлынуло, он утратил всякую сдержанность, схватил ее, поднял как пушинку, уложил на солому и овладел — сперва нерешительно, помня о только что утраченной невинности, а потом, когда Брианна вонзила ему в спину ногти, жадно и яростно, заставляя забыть о девичьем страхе и иступленно двигаться навстречу, пока последний барьер между ними не рухнул под натиском семени, крови и пота.
Брианна застонала и, содрогнувшись, замерла, совершенно опустошенная и обессиленная. Сердце медленно стучало. Живот стянуло, как барабан, но последние спазмы уже стихали, позволяя расслабиться. Она лежала на ковре, наполовину озаренная жарким светом камина, наполовину утопающая в ледяной тьме.
Наконец она перевернулась на четвереньки и поползла к кровати, раненым зверьком залезла в постель и застыла, не замечая коварной игры холода и тепла.
Потом все-таки зашевелилась, набросила на себя одеяло и легла, сложив на выпуклом животе руки и глядя в потолок. Поздно. Все свои чаяния и надежды пора забыть вместе с яростью и любовью. Надо отвлечься от эмоций и принять верное решение.
Потребовалось три дня, чтобы убедить себя в надежности плана, избавиться от сомнений и, наконец, найти подходящее место и время, чтобы застать нужную персону в одиночестве. Впрочем, Брианна была терпелива и осторожна.
Удобный случай подвернулся во вторник. Иокаста уединилась с Дунканом Иннесом и бухгалтерским книгами; Улисс (бросив мимолетный невыразительный взгляд на запертую дверь кабинета) ушел на кухню, чтобы организовать очередной роскошный обед в честь его светлости; от Федры удалось избавиться, отослав ее на соседнюю плантацию за обещанной Дженни Кэмбелл книгой.
Нарядившись в бледно-голубое шерстяное платье, по цвету подходящее к глазам, Брианна отправилась на охоту. Намеченную жертву она застала в библиотеке — он читал «Размышления» Марка Аврелия, устроившись под французским окном, сквозь которое на светлую макушку карамелью лилось утреннее солнце.
Когда она вошла (с изяществом гиппопотама, от волнения зацепившись юбкой за угол стола), он поднял глаза, любезно отложил книгу и встал, чтобы поцеловать ей руку и предложить кресло.
