В письме родителям Дженет рассказывает: «Вивека сказала: почему все теперь хотят быть счастливыми? Счастье ничему не учит. Мудрость дает только несчастье». На всем протяжении интервью Дженет удивлялась: зачем она спорит с этим предложением, ведь сама думает абсолютно то же самое?
В середине июня она признавалась в письме домой, написанном на розовой бумаге с логотипом «Мадемуазель»: большая часть «ужасно несчастного» самочувствия и объяснялась тем самым интервью с Вивекой Линдфорс [71]. Дженет планировала впечатлить актрису «дерзкой искренностью», а фотограф кричал: «Смотри в камеру, детка!», ответы записывал кто-то другой, у самой Дженет были нервы на взводе, а в лежащем на коленях блокноте – стандартные вопросы, которые ей бы самой и в голову не пришли: «Я спрашиваю ее о школах – она говорит о красоте своего искусства; спрашиваю о жизни в Швеции – отвечает о мудрости в несчастье». Дженет путалась, подбирая слова, и один раз Вивека, знаменитая актриса, чей портрет приветствовал Дженет в Нью-Йорке, заметила: «Ты меня вообще слушаешь?» – и это было так, точно она дала ей пощечину.
Пару недель спустя Дженет наконец увидела «Анастасию» – пьесу, в которой блистала Вивека. «Мне стало ужасно стыдно: я и не знала, какой она талант», – призналась Дженет. И заставила себя пойти за сцену после спектакля – пусть это было последним, чего ей хотелось; женщина «с суровым лицом и хриплым голосом», сторожившая дверь, смягчилась, увидев, что Дженет, плача, умоляет позволить ей увидеть Линдфорс. Это и стало переломным моментом: при виде нее Вивека немедленно извинилась за резкость во время интервью – а ведь могла бы сообразить, что Дженет молода и нервничает. Дженет, в свою очередь, призналась, что в «Мадемуазель» хотели бы, чтобы она сместила акцент на театр, но на самом деле ей лично хочется стать писательницей. В определенном смысле тем, что она нашла смелость вернуться к Вивеке Линдфорс после неловкого интервью, Дженет и показала, что способна на собственный путь.
Вскоре настала пора прощаться. Июнь 1955 года, как и другие июни, подошел к концу; программа тоже. Но Нью-Йорк оставил неизгладимое впечатление. В письме родителям [72] из номера «Барбизона» Дженет Барроуэй подвела итог: «Сидит аризонская девушка в Аризоне, и Нью-Йорк видится ей далеким и мерцающим – или, скорее, блистающим местом, и, если взять и приехать, можно увидеть, что он и вправду блестит и что она может стать его частью и прожить жизнь интереснее, чем быть просто председателем школьного комитета, матерью троих детей и отличной кухаркой. Так вот: приезжает она в Нью-Йорк и самым главным оказывается то, что, в отличие от КОЛЛЕДЖА, ТЕАТРА, ПОДИУМА, ПУБЛИКАЦИИ СТИХОТВОРЕНИЯ В 17, ДИЗАЙНЕРСТВА и тому подобного, вблизи он точно так же блестит, как издали, важные люди существуют на самом деле, и ты можешь стать одной из них». Нью-Йорк раскрыл свои возможности.
Пути Джоан и Пегги разошлись. Джоан, заранее придумавшая себе приключение на пути домой, решила доехать поездом до Калифорнии кружным путем. В письме Пегги она писала [73]: «Кратко о том, что случилось после того, как вчерашним утром я оставила тебя в Блистательном „Барбизоне“: на Центральном вокзале не оказалось никого, кто помог бы мне понести сумки, сказать, куда идти или хотя бы посмотреть на меня. Почти 10 утра – и я уже устала стоять посреди спешащих мимо меня людей, ужасно расстроилась и не сдерживала слез». В итоге она села на поезд до Бостона, оттуда направилась в Квебек, затем в Монреаль и, наконец, в Чикаго, где села на сверкающий «Калифорнийский зефир», чтобы вновь пересечь страну, но уже на запад: «Не хочу покидать Нью-Йорк – но теперь мне действительно пора домой. Однако я довольна путешествием: прекрасный урок клинической патологии!»
