Но в каком-то смысле Дженет удалось получить то, что предлагал Нью-Йорк. Десятого июня, по истечении трети месячной стажировки, «Мадемуазель» устроил свой знаменитый танцевальный вечер на крыше отеля «Сент-Реджис» – коронную вечеринку журнала. Если во время показа мод Гейл Грин обошли стороной [61], при подготовке вечера она оказалась в гуще событий. Она привела с собой друга детства Сидни, который жил в Нью-Йорке и продавал шейные платки и шарфы вместе с отцом; его-то она и предложила Студенческой редакции, руководство которой не только искало кавалеров для танцев, но в особенности нуждалось в «симпатичном презентабельном республиканце с удачным местом проживания, чтобы посадить его за столик главреда». По счастью, когда Сидни пустился в рассказы об участии в предвыборной кампании кандидата от левой Прогрессивной партии Генри Уоллеса, «немного захмелевшая миссис Б. танцевала с голубоглазым шотландцем в гольфах и нарядном килте». Лучшие холостяки Манхэттена – или их симулякры – много пили и открыто обсуждали «крупы и загривки» девушек, рассуждали, «кто даст, а кто нет», очевидно, выбирая; и в конце концов решили, что любая, если правильно выгулять, напоить и приласкать. Заводилой заигрываний, неудачно замаскированных под флирт, стал Хиггинс Уинтергрин фон Лемур, репортер журнала «Лайф», клявшийся, что шрам заработал не в драке, а во время любовной ссоры со своей венгерской гувернанткой в возрасте семи лет. Пьяный, он подбадривал других заказывать больше коньяка. Маргарет Фешхеймер, редактор Студенческой редакции, перехватывала официантов и велела им приносить кофе, и умоляла Гейл Грин сделать что-нибудь, потому что только один ее столик употребил недельный бюджет конкурса.
Пегги нашла вечер потрясающим; настоящий бал, который шел до утра. Она пригласила Тома [62], с которым познакомилась в Мексике прошлым летом – того самого, кто уговорил ее участвовать в конкурсе «Мадемуазель»: «Без тебя ничего бы не было», – сказала она ему. Рано утром, когда празднество в «Сент-Реджисе», заканчивалось, Том предложил ей прокатиться по Гарлему в своем «Эм-Джи». Когда над Манхэттеном занялась заря, Пегги, в нарядном платье, села в машину, и они проехались всем улицам Гарлема и Вест-Сайда, чтобы она увидела то, чего не могла видеть, будучи запертой в «Барбизоне» в Верхнем Ист-Сайде. Катались они до шести утра, когда Том наконец высадил ее у «Барбизона», и, выбравшись из автомобиля и приподнимая брови у стойки регистрации, во вчерашнем платье, она хихикала про себя.
В это время Гейл к концу ночи обнаружила себя «подползающей к „Барбизону“ по тротуару и вваливающейся внутрь через вращающиеся двери. Множество рук протянулись ко мне и поставили на ноги; держалась я нетвердо» [63]. Едва не теряя лиф платья, она наклонилась и обнаружила, что, собственно, потеряла меховую накидку своей матери; но тут звук, который она приняла за шум в голове, оказался Оскаром, желавшим сообщить, что он нашел накидку: та была намотана на пожарный гидрант. В ту ночь Гейл уснула на узкой кровати с меховой накидкой, намотанной на голову, – один конец накидки болтался из открытого окна. На следующее утро дверь внезапно отворилась, и одна из постоялиц «Барбизона» кинула ей дюжину шоколадных батончиков «Кларк», почти не открывая рта протянув, как заведено у девиц из высшего общества: «Арахисовое масло здор’во помогает н’утро от головы».
Дженет Барроуэй тоже отлично повеселилась – правда, абсолютно не пила. Она была одной из самых молодых приглашенных редакторов и к тому же трезвенницей [64]. Но вместо того чтобы переживать из-за невозможности тягаться с такими, как Гейл Грин, она купалась во внимании, уделяемом «восемнадцатилетней девственнице-методистке, первокурснице Финикса, которая никогда не пробовала ни алкоголя, ни сигарет». Рано утром [65], пока Пегги катали по городу в «Эм-Джи», Дженет вернулась в «Барбизон» и написала домой: «Пусть „М-ль“ не умеет делать журнал, но танцы они там устраивать могут!» Вечер начался правильно: она уложила волосы так, как ей посоветовал Энрико Карузо, когда она выпросила у него прическу во время подготовки к показу: пробор посередине, густая завивка по бокам, с одной стороны волосы зачесаны назад. К ее огромному удивлению, укладка держалась. Как единственная непьющая девушка на вечеринке, она произвела фурор. Декор ресторана на крыше «Сент-Реджиса» напомнил ей «Голливуд Саппер Клаб»: розовые узорчатые стены, два оркестра и по официанту на каждые четыре человека. Распорядители из «Мадемуазель», «да благословенны будут они», усадили ее рядом с «очень некрасивым интеллектуалом, который весь ужин интересно говорил о политике, Европе и литературе». Танцевала она с симпатичными. Тем не менее в конце вечера она предпочла, чтобы ее подвез домой «некрасивый интеллектуал», Дик Олдридж, фулбрайтовский стипендиат, собиравшийся в Оксфорд. Они проехали в такси через Центральный парк. «Это, – писала она домой, – и есть тот Нью-Йорк, о котором я думала!»
