К концу первого дня первого состязания бардов на равнине Стирл его имя рвалось со всех уст, катилось по земле, как зачарованный самоцвет, хранящий в себе всю гамму человеческих чувств. Благоговение, отвращение, зависть, смятение, подозрительность, восхищение, вожделение, любопытство, восторг и досаду – все можно было услышать в этом коротком слове, менявшемся всякий раз, как его произносили вновь. Все были поражены: неказистый, оборванный, никому не известный музыкант со старенькой арфой, без родового имени, без прошлого, явившийся откуда-то «с верховьев реки», сумел заставить замолчать искуснейших, опытнейших придворных бардов! В тот первый день его имени чаще всего сопутствовали более простые, знакомые слова: «Кто он?».
Кто же он был, этот Уэлькин? Из каких неведомых мест пришел? Где выучился так играть? Так, будто на арфу его натянуты струны самого сердца, а рамой и резонатором служат ей кости самой земли, что помнят всю музыку мира с тех пор, как день еще не открыл свое око, и не было ни ночи, ни времени?
Расхаживая в толпе, Деклан с обычной невозмутимостью отвечал, что и сам знает о прошлом странного арфиста не больше всех остальных. Найрн мог бы слушать этакие чудеса всю жизнь и не сходил с места, ошеломленный его мастерством, пока образ невзрачного музыканта с загадочным прошлым, искрой в глазах и силами, о которых сам Деклан мог только догадываться, не заслонила иная картина: Уэлькин, разодетый в кожу и шелка, скачет на коне рядом с королем Оро, дает королю советы и прибегает к своему волшебству, стоит лишь Оро пожелать…
Единственные слова, на которые вдохновила Деклана музыка Уэлькина, он сказал только Найрну и только наедине.
– Сделай что-нибудь, – потребовал он, когда соперники устроили перерыв, чтобы поесть, прежде чем сыграть колыбельную заходящему солнцу.
– Но что? – спросил Найрн, смущенный его страхом. – Он играет лучше, чем я.
– Слушай его.
– Я слушаю. Только его и слушал весь день. А как было не слушать? Он играет такое… должно быть, эту музыку слышали стоячие камни, когда были новее нового.
– Вслушайся в его волшебство, – настойчиво сказал Деклан. – Играя, он использует те самые слова, которым учил тебя я.
– Но как…
– А этому учись у него. Ты знаешь слова, ты обладаешь силой. Учись же пользоваться ей! Этому я научить не могу. Это ты должен отыскать в самом себе. Ты был рожден с этим даром. Я дышу воздухом этой страны, хожу по ее земле, но я не рожден ею, у меня нет в ней корней, как у тебя и Уэлькина. Я обладаю той силой, той музыкой, с какой родился на свет, обертонов и полутонов твоей мне не различить никогда. Теперь ты должен учиться у него. Он знает язык твоей силы.
– Одного я не понимаю, – сказал Найрн с искренним изумлением. – Он хочет стать бардом короля Оро. В нем есть все, что нужно королю. Ради такого, как он, ты и объявил это состязание. Отчего же ты так боишься его победы?
Деклан, безостановочно расхаживавший по своей спальне, будто порожнее судно, качающееся взад-вперед на волнах, раздраженно отмахнулся.
– Подумай головой. Ты видел слова на его арфе. Он – нечто древнее, поднятое из этой земли разбуженными мною словами и надеждой на второй шанс.
– Какой шанс?
– Шанс обрести смерть, если нам повезет. Может статься, ему только это и нужно. Но вряд ли. Думаю, на сей раз ему нужно все, чего он не смог добиться с первой попытки. Все силы, заключенные в Трех Величайших Сокровищах. Все это он принесет с собой ко двору иноземного захватчика и сокрушит его одним ударом по струне.
Казалось, в горле застрял клубок засохших, спутанных древних корней. Сглотнув, Найрн попятился назад, сделал шаг, другой, уперся спиной в твердые камни и тяжело привалился к ним.
– Что ты хочешь сказать? – голос взвился ввысь, вскружился бешеным вихрем. – Те древние стихи, что ты дал нам… Ты хочешь сказать, все это – правда?
– А что, по-твоему, такое поэзия? – рявкнул в ответ Деклан. – Простое украшение? Прелестный гобелен из слов вместо нитей? Столь древние сказки не сохраняют жизнь без причин. Думаю, некогда – кто знает, как давно это было – этот арфист рискнул подвергнуться Трем Испытаниям Костяной равнины. И проиграл все три. А о том, что ждет оплошавшего барда, в этих стихах сказано прямо и недвусмысленно.
– Ни песни, ни стиха, – почти беззвучно прошептал Найрн, – ни покоя…
– Ни конца дней.
– Но он же не… он… ты слышал, как он играл. Он не потерял своей силы.
– Так ли это? – Деклан, наконец, остановился прямо посреди скомканной овчины на полу. – Я думаю, волшебство не в нем. Волшебство – в его арфе. Может, он украл ее, может, нашел, а может, ее подарил ему из жалости какой-нибудь умирающий бард. Думаю, если он возьмется сыграть на любом другом инструменте, хоть на простой дудке, все его ноты тут же зачахнут. Струны арфы начнут играть не в лад, свирель рассохнется и даст трещину…
– Но он еще может… ты же видел, как он растворился в воздухе!
