Люблю, когда изысканность внезапно сменяется топорностью – вот как если бы балерина вдруг уронила бы топор и матюгнулась голосом харчевника (или же голосом харьковчанина). Но где бы мы ни тусовались, где бы ни вращались (пусть даже на Колобовском переулке, где в те времена жил харьковчанин Федот), эпицентром наших вращений всегда оставалась Первая Аптека, Аптека № 1, когда-то при царе аптека Феррейна с загадочной замковой башенкой, торчащей, как зубок, в ландшафтах Лубянки. Как-то раз в тот год я вышел на Никольскую, солнце сияло, люди деловито шагали по Никольской – еще недавно она называлась улицей 25 Октября. Может быть, на календаре тогда светилась именно эта дата – 25 октября? Нет, скорее все же, 25 сентября девяносто третьего (или девяносто пятого) года. Скорее, девяносто пятого – я же признался вам уже, что вечно путал даты на уроках истории. Ничего не изменилось, хотя все изменилось. Итак, я вышел на освещенную ярким солнцем Никольскую: среди многочисленных быстро идущих туда и сюда прохожих я увидел двух девочек – Катю и Элеонору. Одна – как белый фарфор, другая – как мулатский медок. В своих рейверских прикидах (короткие юбки, топики, громоздкие армейские ботинки) они странно крались сквозь струящуюся толпу, постоянно замирая, оглядываясь, совершая гигантские неестественные шаги и снова замирая, пригнувшись, изогнувшись, разбросав вокруг себя застывшие руки с напряженно растопыренными пальцами. У них были таинственные, важные, предельно ангажированные лица. Я подошел к ним и спросил:
– Девчонки, вы чего?
Они посмотрели на меня как бы из очень далекого космоса. И ответили важными, серьезными голосами:
– Мы играем в партизан!
Ну конечно, как же я сам не догадался! Если две нарядные, модные девчонки крадутся сквозь толпу и замирают то и дело в удивительных растопыренных пригнувшихся позах – что это может быть? Ну ясное дело – играют в партизан, что же еще?
В восемьдесят третьем году я сидел с Машей Рябининой во дворике на Дегтярном, пил теплое шампанское и думал что-то вроде: вот, блядь, детство кончается, что ли? Нам сейчас стукнет семнадцать, ну и пиздец котятам в президентской ложе! Куда, типа, уходит детство? Куда ушло оно? Да никуда оно не ушло, короче. Наоборот, окрепло, округлило свои глаза, сделалось оголтелым, вытаращенным. Календарное детство закончилось – началось вечное, трансцендентное, нелегальное детство. Во всяком случае, так кажется, если думать про девяносто третий – нет, извините, про девяносто пятый год.
Дискотека «Аэродэнс» располагалась в здании аэровокзала на метро «Аэропорт». Целых три АЭРО. Тройной воздух. Тройное небо. Эон, Меон и так далее. Как-то раз, в разгаре вечеринки, Монро поманил меня к черной стене, точнее к тому, что казалось стеной. Приблизившись, я убедился, что это не стена, а плотная черная ткань, натянутая и скрепленная металлической проволокой. Владик обнаружил некую щель в этой плотной тканевой поверхности. И он жестом пригласил меня прильнуть глазом к этой щели. Я прильнул. Это был эффект выглядывания из одной реальности в другую.
