За черной тканью открылся мне просторный зал ожидания аэровокзала, где ярко и ровно сияли белые неоновые светильники на потолке, освещая разреженные скамьи, где в этот ночной час спали или томились люди, ожидающие своих отложенных рейсов. Люди в пальто и шапках. Возле их ног стояли баулы, аморфные рюкзаки, большие пластиковые сумки в мелкую клетку, чемоданы, пакеты. За нашей спиной гремела музыка, метались дискотечные лучи и скакали нарядные, осыпанные сверкающими блестками рейверы в экстазе, с расширенными ликующими зрачками. А за черной тканью простирался иной мир: мир унылого ночного ожидания, где слегка помаргивал однообразный и безутешный неоновый свет, где люди прятали лица в свои меховые воротники и тревожно хмурили брови во сне. Они сидели мешочками, напоминающие свой собственный багаж, и ничто не скрашивало долгих часов вынужденного бездействия, кроме мятых газет в чьих-то руках и пластиковых белых стаканчиков с черным и жидким кофе, чья горечь увлажняла и согревала их ничем не обрадованные губы. Мы стояли на этой границе между мирами, на границе между аэродэнсом и аэровокзалом, и снова и снова по очереди заглядывали в эту щель, как бы глядя из одного воздушного слоя в другой воздушный слой, как бы с третьих небес созерцая вторые небеса, или наоборот – со вторых небес созерцая третьи небеса. Мы выглядывали из почти игрушечного, изукрашенного, недолговечного празднично-эйфорического мирочка в мир плотный, статично разреженный, напоминающий чем-то словечко «реальность» или даже напоминающий словосочетание «высшая реальность»: нам казалось, мы созерцаем мир кочующих богов, отдыхающих в паузе меж своих непостижимых странствий.
Помню, уже совсем в другой период жизни, уже в нулевые, мы с Владиком как-то раз участвовали в публичной беседе, посвященной ночной жизни. Влад тогда описал одну поразительную ситуацию, свидетелем которой он стал: после какого-то большого ночного оупэн-эйра (опять аэро!) он оказался в специальном автобусе, что доставлял большую партию рейверов с мероприятия. Уже занялось раннее утро, но в автобусе вечеринка продолжалась: хуярила музыка, уторченные, взбудораженные, полуголые, вытаращенно-счастливые рейверы, расписанные люминесцентными красками, продолжали биться в пляске. И тут в утренней пробке этот танцевальный автобус равняется с автобусом обычным, где полупроснувшиеся представители трудового населения едут на работу – все угрюмые, бледные, прибитые, теснящиеся, с трудом разлепляющие глаза. И тут, к ужасу Владика (как он утверждал), все эти оголтелые и счастливые рейверы начинают как бы дразнить этих людей из поравнявшегося автобуса. Они, как чудовищные демоны, бросаются к окнам, начинают кривляться, корчить рожи, извиваться, высовывать свои разрисованные языки, приклеиваться к стеклам своими полуголыми позолоченными телами. А те в ответ только угрюмо отворачиваются или же взирают подавленно, безучастно, глубже вжимают головы в плечи, заслоняются газетами, рукавами своих пальто, сумками. Мы говорили тогда в той публичной беседе, что тусовщики суть вампиры, поэтому они так медленно стареют или же вообще не стареют. Ночами, когда регулярное население спит, тусовщики тусуются, высасывая из спящих энергию через невидимые и бесплотные трубочки и канальцы. Радостные канальи воспаряют в танцах, в ликованиях, в экстазах, и оттого тяжелее и безотраднее становятся сны трудового народа. Говоря все это, мы с Владиком, конечно, прикалывались. Мы понимали, что и мы сами такие же вампиры и ночные тусовщики, но мы не верили в глубинах наших душ, что приносим какой-либо энергетический урон населению. Мы знали, что населению похуй на нас, население – это спящие или же невыспавшиеся боги, а богам насрать на рейвующих ангелов. Мы для богов – как радужная пыль, порою вздымающаяся микрофонтанчиком где-то на уровне ботиночной подошвы.
