– В общем, я воспользовалась паникой. Вчера, когда я во всем призналась, в подвал вдруг вбежал охранник и крикнул моему мучителю, что тюрьму покидает последний грузовик. Они умчались на полной скорости. Дверь осталась открытой, и я отправилась пешком в Париж.
– Теперь вы в безопасности.
– Мне так стыдно.
– Вам нечего стыдиться…
– Еще я все сказала им про поддельный паспорт… и про свет на кухне, который я зажгла… и про микрофильмы, и про английского летчика… Я больше не могла терпеть. Простите меня, Франк. Простите.
– Не говорите так. Вы сделали все, что могли.
Вместо ответа – жалкий стон.
– Дайте мне руку.
У Бланш ледяная рука. Она дрожит. Поразительно, какими хрупкими могут быть пальцы. От нее остались кожа и кости. Франк очень осторожно гладит ее по руки, чтобы согреть, страшно сломать или сделать больно. Наконец он осмеливается поднять глаза, найти в этой темноте взгляд Бланш, но она, видимо, лежит с закрытыми глазами.
Тот поцелуй украдкой… весна 1939 г.…
Столько лет напряженного ожидания несбыточного романа.
По ее дыханию Франк понимает, что Бланш уснула. Он наклоняется над ней, целует ее в лоб. Губы ощущают слабую нежность кожи. От второго поцелуя у него на глазах выступают слезы, но грусти больше нет, осталось только воспоминание о красоте.
В дверь стучится Клод. Время истекло.
Удивительно, но в разгар августовской жары пахнет камином и трещит огонь! Уже стемнело, дверь в кабинет Элмигера открыта, но Франк замер на пороге. Управляющий стоит на коленях перед топкой, вокруг – разбросанные бумажные папки.
– Заходите, Франк! Идите ко мне! – говорит Элмигер, не оборачиваясь.
– Добрый вечер, месье.
– Быстро, помогайте!
– Что я должен делать?
– Подносите журналы.
– Но… но… Что вы делаете?
– Уничтожаю архивы последних четырех лет. Быстрее, ну же!
Франк обходит бюро и приближается к шкафу, где на полках выстроились документы в толстых кожаных переплетах.
– Союзные войска войдут в Париж сегодня ночью или завтра, – добавляет он, комкая вырванный лист бумаги. – Нужно сделать все для спасения «Ритца».
Франк подносит ему три переплетенные папки, одна падает.
– Делайте, как я, вырывайте страницы: так быстрее горит.
Невероятный человек этот Элмигер: он даже посреди урагана будет думать и действовать рационально. Франк смотрит на него, не в силах пошевелиться. Управляющий запредельно устал, он тоже держится последним усилием воли. Его кабинет – даже при открытых окнах – наполнен дымом так, что щиплет горло и ноздри. Камин забит пламенеющей бумагой, листы горят, как горел вчера разбитый немецкими снарядами Гран-Пале. Горелым пахло даже у них в отеле. Не надо выходить из отеля, чтобы понять, что в Париже – апокалипсис.
– Ну же, Мейер! Не стойте без дела!
Жарко до удушья. Эльмигер в рубашке с засученными рукавами, в распущенном галстуке, с каплями пота на лбу рвет журналы учета постояльцев и бросает их в огонь, чтобы снять позор с отеля. Целый корпус компрометирующих клиентов навсегда исчезает в пламени.
– Это не жечь! – останавливает Элмигер, когда Франк берется за новый ящик с журналами.
– А что там?
– Конверты, оставленные господином Зюссом.
Франк узнает почерк Виконта и из любопытства просматривает подборку. Фамилии сплошь еврейские.
– Это драгоценности и деньги, которые оставили нам на хранение евреи, – объясняет Элмигер.
– На хранение?
Элмигер судорожно кивает.
– Накануне прихода немцев Зюсс предложил некоторым еврейским клиентам положить ценности в наши сейфы, дабы избежать возможной конфискации. Некоторые приняли его предложение; а потом бежали и так и не вернулись в Париж…
Франк не знает, что сказать.
– Ну же, Мейер, возьмите себя в руки! Рвите учетные книги, прошу вас!
