Бармен отеля «Ритц» полностью

– Будьте благоразумны, сударыня, теперь слишком поздно.

Она бросает его руку, которую сжимала, и смотрит на него с непередаваемым презрением:

– Вы окончательно разочаровали меня, Мейер. Как глупо с моей стороны! Я забыла, что вы всего лишь трус и ничтожество. Покиньте мой кабинет!

Франк ошеломлен. Она плюхается в кресло и яростным жестом сметает со стола карту, и глухо, тихо стонет от ненависти. В ее сгорбленной фигуре – воплощенная старость. Мари-Луиза Ритц, готовая идти сквозь бой навстречу освободителям в единственной надежде спасти свое дело, – поистине акт героизма… Франк почти растроган. В холле он ловит себя на мысли, что сегодня Вдова, пожалуй, была совсем похожа на человека. Она боится грядущего краха. Франку так хорошо знакомо это чувство. Приход союзников – это конец мира старой реакционной буржуазии, сто лет подряд гнавшейся за наживой и развращённой деньгами.

Как будет выглядеть новый мир?

22 августа 1944 г.

Все закрыто, газеты перестали выходить. Три дня подряд со всех сторон вокруг Ритца слышны выстрелы. Франк уже не боится звука пулеметных очередей. А Элмигер рано утром все же отправился на склад на улице Лекурб. Что ему могло там понадобиться? Он не сказал. Однако, когда вернулся, на нем лица не было: чудом уцелел. И сразу же рассказал, что парижане подняли восстание против немецкой армии и милиции, – теперь одна Франция воюет с другой. Город испещрен баррикадами. Франтиреры укрываются за мешками с песком и стреляют во все стороны. На земле лежат тела убитых, новые гавроши швыряют в немецкие танки бутылки с зажигательной смесью, ветераны Великой войны достали старые винтовки. Бойцы Сопротивления захватили префектуру полиции. Повсюду на стенах – призывы к расправе: «Каждому – по фрицу!». Все боятся реакции Германии, которая может быть ужасной. Так что никого не удивляет приказ Элмигера, запрещающий сотрудникам покидать здание отеля. Впереди грандиозный финал – они встретят его взаперти.

Посреди этого хаоса Франк торчит за стойкой, и перед ним маятся две последние постоялицы отеля, которые заливают страх водкой, а водку – яблочным соком. Впервые за долгое время они оделись к аперитиву. Барбара Хаттон в длинной юбке, чулках в сетку и на шпильках посасывает перламутровый мундштук. Габриэль Шанель верна своей летней коллекции: кремовый костюм и белая блузка, шесть рядов жемчуга на шее, на голове – канотье, во рту – сигарета. Они уселись за стойкой, старательно игнорируя звуки «Траурного марша» Шопена, который тихо наигрывает граммофон. Сумерки светских львиц. Уже почти час они натужно улыбаются и ведут светскую беседу, зная, что в любой момент восставшие могут ворваться в отель.

Хотя Габриэль Шанель, как могла, прикрыла тылы: ее бутик на Вандомской площади приготовил вывеску «Освободителям – бесплатно» – она планирует дарить свой легендарный «Номер 5» американским солдатам.

– Вот увидите – уверенно говорит она, – перед магазином будет стоять очередь! Они не дадут меня в обиду.

– До этого еще надо дожить! Вы что, правда не боитесь? – дрожащим голосом говорит Барбара Хаттон.

– Чего мне бояться?!

– Что америкен бойз опоздают прийти на помощь! Что мы прежде попадем в руки бойцов Сопротивления. Если сюда ворвется этот сброд, тебя обреют, как проститутку, и меня тоже. А может, обойдутся и похуже…

Франк вынужден с ней согласиться. Если франтиреры вздумают штурмовать «Ритц», кто знает, какая судьба уготована его обитателям? Может, расстреляют на месте. В глубине души Франк считает, что, может, и поделом.

Где тот человек, что в 1914 пошел добровольцем на фронт? Он подает водку двум старым грымзам вместо того, чтобы сражаться с немцами на подступах к городу. Нет, он не станет освободителем Парижа и ему будет трудно найти себе оправдание. Он пленник «Ритца» и не знает, как ему выбраться. Подавленный, не знающий, чем себя занять, он пассивно ждет своей участи. Ему хочется быть отважным. Чтобы Жан-Жак гордился им, когда вернется в Париж. Франк хочет сражаться, но не может – и не только потому, что после окончания Великой войны поклялся не брать в руки оружие. Он никому не признается, но, по правде говоря, – просто трусит.

– Если нас арестуют бойцы Сопротивления, думаете, мы сумеем выстоять, как Бланш Озелло? – с вызовом бросает Шанель.

– Тоже мне доблесть, Габриель! – бросает наследница Вулворта. – Эта дура сама спровоцировала немцев и теперь скорее всего гниет в каком-нибудь подвале на улице Соссэ[38]…

– Вовсе нет, – бросает ей свысока Шанель, – она жива.

– А вы откуда знаете? – удивляется Барбара Хаттон.

Шанель мастерски выдерживает эффектную паузу, прежде чем ответить. Траурный марш ползет к концу.

– Знаю, потому что она сегодня вернулась.

– Куда вернулась?! В «Ритц»?!

– Да.

– Боже милосердный! – восклицает Барбара Хаттон.