Гости собираются по четвергам во время обеда. Подают то лобстера-Роскоф, то камбалу в черном масле, и в придачу вы получаете коллекционное шампанское «Поль Роже» и всех парижских знаменитостей: писателей Леото, Жуандо, Жироду, Луи-Фердинана Селина, а также таких художников, как Мари Лорансен, еще к ним присоединяется капитан Юнгер, которому приписывают роман с госпожой Гульд. Там говорят про красивейшие сады Европы, русскую литературу, храмы Ангкора и даже страх смерти…
– В общем, говорим обо всем! – восклицает Шпайдель.
Франк соглашается, но рассказ его не впечатляет. Происходящее очень напоминает канувшие в Лету клубные четверги. Невозможно объяснить Шпайделю, что у блестящих эрудитов, с восторгом общавшихся с записными модниками, теперь нет права пировать ни в «Ритце», ни в салоне госпожи Гульд. И вспоминаются Алфред Дёблин, Генрих Манн и Вальтер Беньямин. Все они немцы, и все – на чужбине.
Пока Франк ныряет в глубины воспоминаний, Шпайдель допивает грушевую и меняет тему. Сегодня вечером он хочет поговорить об Эрнсте Юнгере и выпить за то, что он считает своим личным достижением: ведь это он убедил генерала фон Штюльпнагеля привлечь, практически завербовать звезду литературы. «Герой Великой войны, чьи романы славятся далеко за пределами Германии, Юнгер всего лишь капитан, но где бы ни появился, он всегда в центре внимания. Франк мог в этом убедиться на прошлой неделе, когда Штюльпнагель пригласил писателя в бар. Юнгер притягивает к себе людей. Мундир сидит на нем с редкой элегантностью, его эрудиция огромна, его улыбка загадочна, его манеры отличают мягкость и властность. Он прибыл с подарком для Штюльпнагеля: первым изданием трактата о насекомых Западной Европы. «Оккупированный город, мой генерал, просто кишит насекомыми!» – заявил Юнгер. Смущенный Штюльпнагель пообещал как можно быстрее взяться за чтение, признавшись, что ради насекомых отвлечется от серии детективов «Кримис», очень популярных по ту строну Рейна.
При этом Франк едва сдержал улыбку: он тоже почитывает эти детективы, особенно ему понравилось «Трехгрошовое убийство» с подробным описанием берлинского дна. «Не понимаю, как эту книгу еще не запретила цензура!» – ляпает Штюльпнагель и, спохватившись, смеется одновременно с Юнгером.
Культурная жизнь возвращается в прежнее русло. Театры ломятся от зрителей, Саша Гитри играет с цензурой в кошки-мышки, певец Лео Маржан, исполняя песню «Сегодня я грущу одна», посвящает ее женам французских военнопленных. Даже мода вернула себе положенное место. Воодушевленный второй рюмкой грушевой, Шпайдель едва удерживает ребяческое ликование, предвкушая вечер, на который его пригласила мамаша Ритц. Состоится презентация осенней коллекции модельера Люсьена Лелонга, в сотрудничестве с двумя молодыми кутюрье, Кристианом Диором и Пьером Бальменом. Франк забавляется, слыша, как тот старательно выговаривает новые французские имена, хочет запомнить. «Это все для моей жены», – оправдывается полковник Шпайдель. Сам он больше интересуется ужином после модного дефиле. Предположительно, там будет Арлетти. Шпайдель обожает актрис и вообще знаменитостей.
На третьей рюмке, любезно поднесенной от заведения, полковник сообщает про маневры Габриэль Шанель с целью вернуть эксклюзив на собственные духи. Она настрочила целое письмо генеральному комиссару по еврейским вопросам Ксавье Валлату и через своего любовника, барона фон Динклаге, попросила полковника о встрече.
– Мадемуазель Шанель считает себя ограбленной. Ее еврейские компаньоны, братья Вертхаймер, сумели бежать в Америку. Но остаются владельцами девяноста процентов акций их совместного предприятия, основанного в начале двадцатых годов.
Шпайдель вежливо выслушал проблему и просто передал дело, кому следует: он не уполномочен заниматься вопросами экономики и не разделяет навязчивой ненависти к евреям, свойственной нацистам. Но письмо Шанель он сохранил у себя. Как и сотни других.
– Меня все же изумляет этот французский раж доносительства, – говорит он. – Мы получаем до полторы тысячи писем в день. То у них начальник еврей, то сосед, то тесть торгует маслом на черном рынке. Невообразимо. Хотя, признаться, это сильно облегчает нам работу…
Франку легко вообразить, что каждый из доносов непременно оправдан какими-то высокими гражданскими ценностями. И может быть, однажды в одном из доносов немцы найдут его собственное имя и имя Лучано? Или Бланш? Все возможно.
Чтобы развеять неловкую паузу, подкравшуюся к барной стойке, полковник Шпайдель заводит речь о фотографиях, висящих на стенах. Он останавливается у портрета Скотта Фицджеральда и спрашивает, кто этот человек с таким мудрым взглядом. Франк колеблется. Если назвать американского писателя, не скажет ли Шпайдель снять портрет со стены?
– Давний друг по бару, в декабре умер от инфаркта.
Франк остался за стойкой один, и вдруг на него наваливается та самая хандра, с которой он боролся с самого начала весны.
Двадцать лет подряд ты гонишь прочь тоску изгнанника. Ты превращаешь ее в коктейли, достойные великой Вены, – говорил ему Скотт.
