Франка неотступно мучают опасения: как бы его старый друг не начал водиться с такими нуворишами, как этот Жоановичи! До сих пор Жорж держал дистанцию: человека, двадцать лет проработавшего в приличном заведении, за полгода не испортить.
– Добрый вечер, Франк.
Франк вздрагивает от неожиданности. Мягкий хрипловатый голос, кошачья походка… – перед ним Бланш Озелло.
– Добрый вечер, мадам Озелло.
Вся в черном, чуть заметно припудренная, она держится еще более гордо и независимо, чем всегда, сверкая глазами абиссинской кошки, – она неотразима.
– Мне нужен сухой мартини, – говорит она.
– Войдите и заприте за собой дверь.
Бланш подходит к барной стойке и изящно усаживается на один из высоких стульев.
– Я убита, Франк… Вы слышали новости? Евреев хватают, арестовывают, сгоняют, как скотину, увозят в неизвестном направлении… Говорят, что так решили фрицы, но это неправда! Всю грязную работу берет на себя французская полиция. Если я правильно поняла, забирают одних мужчин. Вы знаете, куда их отправляют?
– В лагерь Питивье, к югу от Парижа. Говорят, там более трех тысяч человек. Может быть, даже пять.
– Это целый город! Как они там живут? Что с ними сделают? И никто ничего не скажет! Все помалкивают и прячутся за немецкий сапог.
Франк вспоминает, как все та же газета Le Matin недавно ерничала по поводу условий содержания этих евреев, не имеющих французского гражданства: «Бесплатное питание! А перед сном – картишки, вот уж завидное житье! Условия содержания лучше, чем у многих французских военнопленных в Германии».
– А что говорит ваш муж? – спрашивает бармен.
– Клод считает, что Петен никогда не отдаст им евреев-французов. И что меня защищает замужество.
– Он прав.
– Да все это слова, да и только! В глазах Гитлера любой еврей – прежде всего еврей, независимо от подданства! Так и есть! И ваш маршал смотрит на Францию точно так же.
Какой смысл убеждать Бланш в том, что маршал – человек чести?
– Ваш сухой мартини.
– Спасибо.
Она вздыхает, глядя в пустоту. Потом на лице Бланш снова возникает улыбка. Совсем невеселая улыбка, которую Франк видел так часто.
– В пятницу вечером Клод вытащил меня в кино. Показывали какой-то тевтонский мюзикл о жизни Чайковского, глупость несусветная. Перед фильмом демонстрировали последние новости. Тупая, примитивная пропаганда. В зале было темно, Клод свистнул, и я следом. Негромко, но все равно стало легче на душе. Зрители смеялись вместе с нами. Только ради этого стоило ходить в кино!
– Узнаю господина Озелло, – комментирует Франк и тоже улыбается.
– Сегодня он сказал мне, что в Париже их называют «коричневой чумой». Что может лучше объяснить происходящее? Мы стали жертвами эпидемии. Инфекция стремительно распространяется. И у меня на душе все тяжелее.
Франк наливает мартини и себе.
– Из имеющихся у меня средств лучше помогает от страха мартини…
– Вы правы, Франк, давайте выпьем.
Франк встречает горящий взгляд Бланш и не отводит глаз. Его разум охвачен каким-то юношеским ликованием. Но вскоре за улыбкой бармена возникает новое беспокойство. Пока они топят свои тревоги в вине, другие – Жоановичи и Зюссы – продвигают фигуры на шахматной доске. Ситуация требует от людей безмерного цинизма. Вот только достанет ли у него самого смелости и упорства? И долго ли можно продержаться, не продавая душу?
Именно так и случаются откровения.
Сначала Шпайдель рассказал о новом месте, которое его совершенно очаровало. Это салон, который держит Флоренс Гульд, пышная сорокалетняя франко-американка, яркая, сильная женщина и большая любительница литературы. И она, и ее муж, железнодорожный магнат, хорошо известны в «Ритце». Но у супруга слабое здоровье, он сейчас отдыхает на Ривьере. А мадам Гульд решила поселиться в Бристоле.
– Понимаете, это гораздо больше, чем просто светский салон! Это уникальное место франко-германского духовной жизни, – убеждает его Шпайдель, но Франку не очень верится.
