Франк злится, когда неизменный диктор радиостанции «Париж» твердит, что жизнь вернулась в нормальное русло. Радиостанция «Париж» лжет французам, Париж лжет немцам, все лгут всем. «Хотя бы не лгать самому себе», – зарекается Франк, доставая из шкафа новую белую куртку. Он искал в сегодняшней газете хоть что-нибудь, способное развлечь, но тщетно. Газета «Матен» публикует рядом со спортивной рубрикой заявление Геринга, грозящего Англии новыми авиаударами. Единственное любопытное происшествие – драма на бульваре Себастополь: какой-то механик зарезал любовника своей жены. А рядом, под заголовком «Брюссель атакует евреев», такие четыре строчки: «По сведениям из достоверных источников, в Бельгии разработан закон о решении еврейского вопроса».
За окном где-то далеко тоскливо воет собака.
Миновала зима, а с ней и первое Рождество в оккупированном Париже.
Дни складываются в недели, потом в месяцы, и порой уже трудно вспомнить прежнюю жизнь.
Введенные правительством Виши «три безалкогольных дня» в отеле «Ритц», естественно, не соблюдаются – здесь никаких ограничений. Элегантный дипломат Ферзен по-прежнему отсутствует, но бар работает вовсю, чаевые поступают регулярно, Геринг держится чуть скромнее. Бегемот теперь бывает в Париже реже. Стоящие по ту и другую сторону барной стойки в итоге привыкли друг к другу.
Франку не на что жаловаться: Вдова не лезет в его дела, Элмигер тоже. Он может спокойно работать, одним глазом присматривая за Жоржем. Возобновились скачки в Отое – и это истинное благословение. Немцы делают ставки, Франк, как и прежде, дает советы и между делом получает комиссию с выигрыша. Давний обычай, на который все закрывают глаза. Он включил в эту схему и Жоржа – так, по крайней мере, они хоть в чем-то заодно. Генерал фон Штюльпнагель, хотя и сын полковника прусской кавалерии и сам великолепный наездник, тем не менее относится к ставкам неблагосклонно. Но хотя бы не запрещает.
Штюльпнагель спускается в бар регулярно. Выпивает разборчиво, со вкусом, хотя его нельзя назвать светским человеком. Через несколько недель после приезда он умудрился спутать Кокто и Гитри. Кокто надулся, как клоп, а ведь он так старался шагать в ногу с немцами! Что касается Саши Гитри, то случившееся недоразумение его только позабавило. Штюльпнагель загладил свою вину в следующий четверг: не афишируя, оплатил выпивку обоим литераторам.
Иногда Франк ловит себя на мысли, что со Штюльпнагелем оккупацию еще можно пережить. Потом сразу вспоминает Геббельса, Геринга, статус евреев, страх в глазах Бланш, ее ночные кошмары и спохватывается. Франк думает о ней день и ночь. Этой зимой он изредка встречал ее на Вандомской площади, она была любезна и весела и, кажется, совершенно избавилась от морфия. Прошел почти месяц с тех пор, как он видел ее в последний раз.
Сегодня утром в парке Монсо раскрылись первые пионы, и он вспомнил тонкое, прекрасное лицо Бланш Озелло. Кто знает, в другой жизни он бы подарил ей букет пионов.
– Месье?
– Слушаю тебя, Лучано.
– У нас восемь бутылок «Куантро», три «Кампари», четыре «Гленморанжи» и одна «Дюбонне».
Сегодня день инвентаризации. Молодой помощник спустился в погреб, чтобы подсчитать остатки.
– Ясно.
– Еще у меня есть две бутылки Jack Daniel’s, одна Jim Beam, две Johnnie Walkers. И ящик «Чинзано».
– Я ожидал худшего. Значит, кое-какие запасы остались, сынок. Что еще?
– Ящик «Бакарди», ящик «Бифитера» и два – «Гордонса». Один ящик «Собески», один «Хеннесси», один «Мартини».
Малыш сверяется с записями, заглядывая в блокнот из «Молескина».
– Два ящика «Чиваса», один «Реми Мартена». Зато «Мари Бризар» осталось только две бутылки и всего одна – «Гленфиддича».
– Очень хорошо. Закажем в понедельник утром.
Блокнот складских запасов еще не вернулся в свой ящик, как кто-то у них за спинами весело кричит:
– Привет-привет!
Франку не нужно оглядываться назад. Лишь один посетитель не может запомнить, что бар открывается ровно в шесть!
– Извините, господин Бедо, мы еще не работаем.
– Пардон-пардон, – отвечает бизнесмен и усаживается к стойке. – А я не взглянул на часы! Знаете отличную новость? Началась большая чистка!
– О чем вы?
– Сегодня днем у нас в Париже немцы арестовали не меньше трех тысяч евреев! Наконец-то очистят страну от жидов!
За спиной у Франка Лучано роняет хрустальный бокал, который ставил на полку.
– Простите, месье!
– Не страшно, мальчик. Это всего лишь посуда. Сходи за шваброй.
– Расскажите поподробнее, – быстро подхватывает Франк чуть сдавленным голосом.
– В Париже проведена облава. Организовано – лучше некуда! Всех согнали на ночь в спортзал «Жапи», а завтра утром перевезут в лагерь Питивье.
– Что это за евреи?
