Слезы подступают к глазам. Воображение внезапно рисует Франку Париж, освобожденный от немцев. И в «Ритц» возвращается Хемингуэй, и говорит, что тут все по-прежнему. Хемингуэй, «Папа», тоже американец – кумир Жоржа. Бармен внезапно спохватывается, на него нашло какое-то странное озарение, когда человеку кажется, что он видит будущее, но минутой позже настоящее становится еще темнее. Вот Фицджеральд сумел бы найти правильные слова. Но эти слова умерли вместе с вчерашним миром.
И Франк поднимает бокал.
Дом 58 по улице Вожирар, прямо напротив Люксембургского сада. 6-й округ Парижа. Это был адрес Скотта. Хемингуэй жил совсем рядом, в доме 6 по улице Феру. Симпатичный квартальчик, почти городок, ценимый американцами за подлинный парижский дух. Здесь улицы и здания были старше, чем их страна, – они просто кайфовали!
«Американцы в Париже – это лучшее, что произвела на свет Америка», – любил повторять Скотт. Стоял май 1928 г., Скотт и Зельда только что переехали в новую квартиру. Счастье так и шло в руки. И вместе с ним – беспечность. В тот вечер они устроили новоселье и попросили меня попрактиковать мои таланты на их гостях. Скотту я не мог отказать ни в чем. Я пришел незадолго до шести со всеми барменскими принадлежностями. Дверь открыл Фицджеральд в халате, накинутом поверх белой рубашки с черным галстуком и твидового пиджака. Он впустил меня в гостиную; хотел еще закончить какое-то письмо. Сел за письменный стол, дубовый, с бронзовыми золоченными завитушками, с кожаной подложкой, испещренной пятнами чернил… творение дизайнера Генри Ван де Вельде. Он словно родился за этим столом. Знаменитый писатель на рабочем месте, на своем посту, почти как я – за стойкой. Чтобы скоротать ожидание, он сунул мне «Ле Матэн». Я сел в потертое клубное кресло и стал читать газету. Прекрасно помню, в номере обсуждались выборы в Германии. Республиканский блок одержал безоговорочную победу, но национал-социалисты все же получили двенадцать депутатских кресел. Впервые Гитлеру удалось провести своих сторонников в рейхстаг. Поэтому я и запомнил этот день. Я сказал что-то по этому поводу Скотту, тот расхохотался: Адольф Гитлер казался ему полным шутом. Он твердо верил, что нацисты с их агрессией всегда будут вызывать глубокое отторжение у консервативной буржуазии:
– Германия – страна высокой культуры и цивилизации, Франк!
И эта вера в культуру как-то перекликалась с весенним праздником на улице Вожирар. Зельда повсюду расставила столики из крапчатого кубинского красного дерева, на каждом – букетик из белых роз и незабудок. Моднейшие хрустальные бокалы для шампанского от Baccarat с тонкой геометрической насечкой и бокалы для коктейлей, также хрустальные, но с золотым ободком. Фарфоровая посуда в стиле ар-деко с элегантным цветочным декором в синих тонах. Американский джаз, приглушенный свет и завитки сигаретного дыма – квартира словно перенесла в сердце Парижа атмосферу Нью-Йорка. Я чувствовал себя в ней, как рыба в воде, колдуя с бутылками, шейкером и свежими фруктами. Фицджеральды умели превращать богатство в волшебство.
Зельда вышла в серебристом платье из ламе. Мистенгетт надела зеленое креповое платье-тунику, с отделкой из белого жемчуга и бантов. Сара Мерфи в белом платье, с цветной шелковой вышивкой, не уступала им в элегантности. Жозефина Бейкер выбрала для себя прелестное черное платье с бахромой и нашивкой из кораллов, и горностаевую пелерину. Кики де Монпарнас пришла танцевать в бежевом платье для чарльстона с бахромой и пайетками. Мужчины явились в светлых костюмах и выглядели невероятно лихо. Сплошные орлы: Хемингуэй, Джеральд Мерфи, Кокто, Пикассо, Матисс, Ман Рэй, Бранкузи и Модильяни. Хемингуэй требовал смешивать все со всем: «Папа» задумал изобрести совместными усилиями новый коктейль, чтобы назвать его «Вожирар» – в честь той вечеринки. Вид у всех был довольный, никто не важничал. Их все веселило, даже то, что Фрэнсис Скотти, которой тогда было лет семь или восемь, выдула джин-физз, приняв его за лимонад. Девочка сразу опьянела, я ужасно расстроился, но больше – никто. Гости только хохотали, видя, как она шатается по большой гостиной.
