– Да те, что понаехали из других стран! Они же тут все заполонили, портят нам жизнь! В основном из Польши. А еще вроде бы чехи и австрийцы. Они будут восстанавливать дороги, разрушенные бомбардировками. Хитро придумано, да? А уж как они радовались, что два года назад Франция встала на защиту немецких евреев, теперь придется расплачиваться. А те евреи, кто называет себя французами, тоже скоро дождутся. Поедут туда же, уж поверьте моему слову.
По спине пробегает дрожь. Шарль Бедо ликует. Он наклоняется к прилавку и, тараща глаза, произносит:
– Такое просто необходимо отметить, разве нет?
Стоящий рядом с Франком Лучано бледен, как мел, его глаза полны страха.
– Конечно, сейчас отметим, месье Бедо. Шампанского?
– С удовольствием.
– Ваше здоровье, месье Бедо.
– За избавление, Франк!
От забегаловок Монмартра до отеля «Ритц» все бары Парижа полны Шарлей Бедо, убежденных, что бармен всегда и во всем с ними согласен.
– А вообще, как идут дела, месье?
– Расчудесно, друг мой, спасибо. Франко-германское сближение никогда еще не было таким плодотворным. Уже почти шесть месяцев я устраиваю дневные приемы для немецких промышленников и важных французских шишек. Государственных чиновников, представляете? Да-да, они приходят обедать ко мне домой, а я – кую Новую Европу. Добровольный строитель международного экономического сотрудничества, так сказать. Не говоря уже о том господине, который живет у вас наверху. Франк, перед вами друг самого Геринга!
Он понижает голос:
– Удивительный человек этот Геринг, вам не кажется? Мы с ним иногда разговариваем, а он тем временем перебирает свою коллекцию драгоценных камней, играет с ними, как ребенок с шариками! Загребет по несколько штук и катает на ладони… Тут недавно он принимал меня у себя в апартаментах, сидя в ванне. А ванна-то огромная! Думаю, он мне благоволит. Приглашал в свой охотничий домик к северу от Берлина – Каринхалль. Прямо не терпится увидеть.
В сравнении с ним даже Виконт кажется Франку симпатичным, хотя о нем в коридорах «Ритца» поговаривают разное. Но сейчас больше всего бармена заботит судьба Лучано. Когда он находит мальчика в подсобке, тот все еще дрожит от страха.
– Мне нужно срочно уехать из Парижа! – мальчик заикается и почти плачет. – Они меня точно вычислят. Я же еврей! Еврей!
Франк отвешивает ученику увесистую оплеуху. Тот в изумлении отшатывается. На глаза наворачиваются слёзы. Но Франк рассержен не на шутку.
– Чтоб я этого больше не слышал! Не смей никому говорить, что ты еврей! Ты меня понял?
– Да, месье, – бормочет Лучано, понурив голову.
– Здесь ты в безопасности, если только не выдашь себя сам. Думай о том, как ты показываешь себя другим. Не забывай: наш бар – это театр масок. Тщательно храни свою маску, ничем себя не выдавай.
Пробило шесть часов.
Франк по-отечески кладет руки на плечи юноши.
– Ну же, сынок, не обижайся. Вернись на место и встань у входа. И, встречая людей, улыбайся как можно шире. И все будет хорошо.
Франк остаётся в подсобке один.
Он не может понять, близка ли опасность. Но точно знает, что тучи сгущаются. Над Лучано, над ним. Над Бланш. Над всем городом.
Кто-то из клиентов приходит слишком рано, а кто-то является чуть ли не к самому закрытию бара. Новые лица и люди, которых раньше на Вандомской площади никто не видал: французы с аусвайсами, которым не страшен комендантский час, – они и держатся довольно фамильярно.
– Ну, как прошел вечер, как работенка?
– Отлично, господин Жоановичи[8].
Еще полгода назад Жозеф Жоановичи занимался сбором металлолома в Клиши. Он едва умеет читать, но с тех пор, как стал продавать немцам чугун и сталь, лопается от денег и задирает нос до небес. Теперь он завсегдатай «Ритца» и хочет знать все местные сплетни, как в какой-нибудь деревенской забегаловке.
– А Шанель-то! Говорят, снюхалась с кем-то из немецких офицеров, не слыхали? Красавчик, говорят…
– Не представляю, кого вы имеете в виду, месье.
– Хотелось порадовать супругу! Она у меня обожает сплетни!
– Весьма сожалею…
– Ладно, обойдется! Держите, это вам.
– Благодарю, месье.
– И скорее запирайте за мной дверь! Люблю быть последним посетителем.
– Непременно, господин Жоановичи. Спокойной ночи.
– Спасибо, Франки, и тебе.
Бармен остается один. Еще досадуя на ушедшего фанфарона, Франк приступает к уборке. Распахивает только что запертую дверь, чтобы выветрить табачный дым.
Тот уехал на несколько дней навестить мать.
