Вчера Франк получил письмо от Жан-Жака: новости о наступлении Германии на Восточном фронте и продолжающейся на Ближнем Востоке войне с Англией начинают действовать сыну на нервы. Он заканчивает письмо такими словами: «Как хочется жить – здесь и сейчас!» А тем временем здесь и сейчас, думает Франк, арестовывают несогласных. Здесь и сейчас убивают. Здесь и сейчас стены Парижа пестрят афишами выставки, которая скоро откроется во дворце Берлиц: «Евреи и Франция».
– Люди догадливые пытаются скрыться как можно скорее, – произносит кто-то тихо и серьезно.
Бланш по обыкновению возникла в дверном проеме как раз тогда, когда Франк собирался закрыть бар. На ней синее драповое пальто с черным каракулевым воротником, ее изумительная улыбка трагична. Волосы над бледным лицом убраны заколкой из резного рога с золотом и бриллиантами. Франка сначала окатывает волна радости, а потом приходит мысль о том, что его влечет к ней не только ее красота, а нечто гораздо более важное, чего ему в эти смутные времена, по сути, недостает: ее смелость и даже несгибаемость. Стойкость перед лицом испытаний, которой Франк так завидует. Он испытал это чувство на хребте Вими весной 1915 г.
Бланш Озелло, кажется, возвращается к жизни, она начинает понемногу выходить; и он рад, что ей как будто лучше. Сегодня вечером она пришла поговорить с Франком о старике-еврее из Марэ, друге Лили Хармаевой. Она увидела его днем в «Кафе де ля Пэ», он похудел и полысел, Бланш хотела проводить его домой, но он отказался – он стыдится той жалкой нищеты, что поселилась в еврейском квартале. Он живет на улице Экуф, у метро Сен-Поль. Оттуда до «Ритца» менее получаса ходьбы.
Эта встреча так потрясла молодую женщину, что она до сих пор не может прийти в себя.
– Его зовут Иоахим Рудерман, ему семьдесят три года. Он живет один и больше всего на свете хочет перебраться к своей младшей сестре, которая пятнадцать лет назад эмигрировала в Чикаго. Он сам никогда не покидал Европы. Но теперь он видит ненависть к евреям, она рыщет повсюду, как выпущенный на свободу дикий зверь. Он предвидит грядущую катастрофу и хочет просто умереть спокойно.
– Господин Рудерман рассказал мне, что десять дней назад в доме, где он живет, тайно оказался беглец из украинского Зборова. И вечером все жильцы собрались в гостиной у Аккерманов, вокруг этого совершенно простого человека, крестьянина, и тот в деталях, подробно описал им ужас, который вершился на его глазах этим летом. Немцы вошли в Зборов 2 июля; через три дня все евреи были убиты. Сначала эсэсовцы заставили их выкопать себе могилы, а затем расстреливали их по очереди, укладывая в могилы валетом. Не менее шестисот человек. Никто не плакал и не умолял о пощаде: они знали, что смерть неминуема. Крестьянин говорит, что эсэсовцы заставили его конвоировать евреев до рвов. Потом много часов оттуда доносились стоны раненых, умирающих под грудой тел. На его глазах в яме шестилетний мальчик выкарабкался наверх и пополз по трупам к телу матери, мальчик плакал, и адъютант СС в рубашке с засученными рукавами, не выпуская из руки бутылку шнапса, выстрелил ему в голову под гогот и одобрительные крики расстрельной команды.
– Я понимаю, в это трудно поверить, – говорит Бланш со слезами. – Но у него были такие глаза, Франк! Он точно не лгал, я уверена. И я подумала, вдруг вы…
Франк как можно мягче останавливает ее. Он понял. Все сегодня мечтают о фальшивых паспортах.
– Он не может дольше оставаться во Франции, – настаивает Бланш, – он опасается худшего. Я думала попросить Лору Корриган, которая вечно крутит романы с нацистами, но я так ее ненавижу. Мы больше не общаемся… Я умоляю вас, Франк. Ведь вы помогли мне остаться здесь; неужели нельзя помочь ему уехать? Умоляю вас, если вы знаете способ…
Франк колеблется. Никто, кроме Зюсса, не должен знать, что он может достать фальшивые документы. Но он встречается глазами с Бланш и тает, покоренный ее великодушием.
– Попробую что-нибудь сделать, – обещает он.
Франк уже знает, как поступить. Он добудет поддельный паспорт для Рудермана через Ферзена, а заплатит сам. Зюсс, наконец, с ним рассчитался, и весьма неплохо, так что тут, честно говоря, жаловаться не приходится. И вдруг у Франка подгибаются ноги: Бланш наклоняется к стойке и целует его в щеку.
– Вы все преодолеете, сударыня, – говорит он. – Вы сильный человек.
