– Я остался наедине с его картинами, – продолжает Зюсс, и тут… – Не нальете еще коньяка? Полпорции, я же на работе. Это было как откровение, Франк. Трудно сказать, что именно я чувствовал, – его мощная живопись и тревожила, и восхищала одновременно. Вокруг висели, лежали, стояли прислоненные к стене десятки картин, и это было как взрыв прямо у меня под носом. Там были все ужасы войны. Искаженные формы, распадающиеся лица, резкие краски – это было невыносимо. Я понял, почему толстяк Геринг на дух не переносит Пикассо! По правде говоря, он боится его, как черт ладана.
Зюсс выбрал в мастерской две работы: женскую фигуру на диване – небольшой формат, который он спрятал у себя в апартаментах, и картину побольше, маслом, изображение плачущей женщины – для «резерва заложников» рейхсмаршала в галерее «Же-де-Пом».
– Ну и что страшного, что мы заработаем денег, помогая тем обездоленным, которых рисует Пикассо! Ведь верно? Я вот… А, это вы, добрый вечер, Жорж!
Зюсс допивает свой бокал и оставляет сотрудников бара, которым пора открывать заведение. Молча готовясь встречать других тузов коллаборационизма, Франк обдумывает то, что он только что услышал.
Даже эта расчетливая скотина хочет совмещать выгоду с минимальной моралью… Может, теперь у Франка будут не так болеть зубы… Но интуиция подсказывает, что ему придется поскрежетать зубами…
Целый час бомбежки. Биянкур, Нейи и Кламар объяты горем и страхом. Война пришла в город и ударила по нему сильно и жестоко. Ночью англичане обстреляли заводы «Рено»: шестьсот убитых, полторы тысячи раненых.
Сегодня вечером в баре «Ритц» это единственная тема разговоров. Даже светские персонажи в шоке жмутся друг к другу. Им хочется пообщаться в спокойном и привычном месте, у всех на устах один и тот же вопрос: как немцы подпустили британских летчиков к Парижу?
– И что, в следующий раз они разбомбят Вандомскую площадь? – с кривой улыбкой бросает Лора Корриган. – Вот уж будет эффектно!
– Молчите, еще накаркаете! – раздраженно обрывает ее Флоренс Гульд. – Здесь должно быть какое-то объяснение, я поговорю со Шпайделем или с Юнгером.
Флоренс Гульд поправляет палантин муарового шелка и залпом допивает шампанское – так, словно глотает антидепрессант. Рядом с ней молча сидит Барбара Хаттон, так и не тронувшая свой стакан с бренди. Ее тонкое лицо, увенчанное светлыми, высоко зачесанными волосами, бескровно и совершенно неподвижно. Она похожа на восковую статую. Серж Лифарь за десять минут выдул две порции японского виски и теперь вот заказал третью. И только Гитри находит силы прикрывать смятение – юмором:
– Что ж, господа! Косая может явиться на вечеринку без приглашения! Не дадим ей испортить нам настроение. И вообще, о смерти лучше думать с утра – по вечерам и без нее тоскливо…
Франк наблюдает, как на его глазах раскручивается маховик страха. С начала войны богатые думали, что они в безопасности. Деньги, полезные знакомства, роскошь способны защитить от чего угодно. Кроме бомб! Ему, солдату, побывавшему в окопах, навсегда запомнился этот «стальной ливень». Он знает, что бомбардировка – это лотерея.
Вечер проходит в перемалывании одних и тех же тем, и вдруг раздается голос, которого не слышали в этих местах уже более шести лет.
– Дамы и господа, добрый вечер!
Весь бар замирает, словно эта парочка вошла не в дверь, а спрыгнула с парашютом с британского самолета.
Франк первым приходит в себя:
– Госпожа Хармаева, госпожа Озелло. Добро пожаловать.
Лили Хармаева вернулась! Волосы туго стянуты в пучок под фетровым беретом, она одета как мужчина: синий брючный костюм, кожаные мокасины, белая рубашка и черный бархатный галстук в горошек. Дерзкий вид и зажатая в зубах сигарета делают ее похожей на Марлен Дитрих. Рядом с ней Бланш Озелло с холодным синим взглядом. Ее фарфоровое лицо кажется особенно бледным на фоне глубокого черного цвета ее приталенного костюма. Бланш не появлялась на публике с начала войны.
– Добрый вечер, Франк, – улыбается она. – Лили всегда удивляет своим неожиданным появлением. Это такая радость!
– Вы совершенно правы. Как поживаете, мадемуазель Хармаева?
– Понятия не имею, Франк. Застряла между отчаянием и гневом! Что вы порекомендуете в таком случае?
– Думаю, что-то из классики. Я бы прописал вам сухой мартини.
