И снова по щекам Бланш текут слезы. Франк поражен тому, как она умеет сочувствовать людям. Впервые он осмеливается положить свою руку на ее ладонь. К нему возвращается смелость. Бланш не сводит с него глаз. Она берет его руку и подносит к лицу. Ладонь, привыкшая хватать бутылки и бокалы, неуклюже касается женской щеки. Франк замирает в нерешительности. Он не понимает, что происходит. Он чувствует ладонью тепло и нежность ее кожи, мокрой от слез.
Он взволнован, ему хочется провести рукой по ее волосам, ощутить пальцами эти пряди, чуть выпавшие из прически. Голова идет кругом.
– Есть кто-нибудь?
В строгом голосе бармена звучит беспокойство.
– Кто там?
Дверь подвала со скрипом открывается, Бланш вскрикивает от страха. Она встает и, задыхаясь от страха, делает шаг назад. Мейер стоит прямо, напряженно глядя в сторону двери. Краем глаза замечает лежащий в раковине ледоруб. Фриц? Но вот в темноте дверного проема появляется бледное лицо Лучано. Франк облегченно выдыхает и опирается о барную стойку.
– Что ты здесь делаешь, малыш, уже поздно?
– Я забыл свой перочинный ножик, месье. А вы беседовали, я побоялся вас прерывать.
– Ты что, подслушивал?! – налетает на него Бланш.
– Нет-нет, сударыня!
Но лицо у мальчика бурно краснеет, это явное доказательство того, что он все слышал.
– Ладно, беги спать! – приказывает Франк.
Ученик виновато откланивается, не смея взглянуть на них, натягивает куртку и исчезает в коридоре.
– Вы понимаете, что он точно принял нас за любовников?
– Не волнуйтесь, сударыня, я гарантирую его порядочность. Лучано мне как сын. Он ничего не скажет. Я обещаю вам.
Франк мгновение колеблется, не сказать ли Бланш, что парнишка еврей.
Но сразу отбрасывает эту мысль. Жесткое правило – не выдавать чужие секреты.
Испуганная приходом Лучано, взволнованная тем, что едва не произошло между ними этим вечером, Бланш решает, что лучше вернуться в номер, она надевает манто и направляется к выходу.
Бланш останавливается на пороге.
– Спокойной ночи, Франк.
– Спокойной ночи, сударыня…
Он слышит, как удаляется по коридору стук ее каблучков о мраморные плиты. Франк проводит рукой по макушке, он одновременно счастлив и вымотан.
Бланш и Лучано, два самых дорогих его сердцу человека – евреи, окруженные стаей бешеных псов. Страх разоблачения, риск доноса, трагедия зборовских евреев. Все мешается у него в голове. Смерть подступает все ближе. Франк закуривает.
Немецкие подлодки пускают ко дну танкеры с нефтью в Карибском море. Япония захватила Сингапур, ослабляя Англию; Соединенные Штаты вступили в войну в Тихом океане. «Война приняла глобальный характер», – пишет «Ле Матч».
В Париже это мало кого волнует: пришла зима и людям не до того. Каждую ночь стоит зубодробительный мороз. И даже, к несчастью, «череподробительный»: какая-то старушка вчера утром поскользнулась на гололеде на Севастопольском бульваре и получила сотрясение мозга. С улиц исчезают кошки, но они не прячутся от холода. Виноват голод. Газеты без конца пишут о том, что кошки едят крыс и могут стать источником болезней – все бесполезно. Голодранцы намазывают на хлеб паштет из кошатины.
Париж мерзнет и голодает, зато бар работает на полную мощность. В «Ритце» каждый вечер аншлаг. Здесь в уюте и тепле посетители пьют, смеются, чокаются, порхают от одного собеседника к другому. Зюсс, который иногда заходит к Франку после закрытия бара, не скрывает горькой иронии: он называет их отель «бункером гламура».
Франк все еще поставляет ему поддельные документы, но ему стало труднее выносить многочисленные бутылки вина, которыми он одаривает Ферзена. Дипломат готов заменить их духовной пищей: Цвейг, Фрейд, Кессель… Список запрещенных авторов растет, а Ферзен – страстный читатель. С их помощью скрылись уже три десятка евреев. Для Франка это заработок. И, стоя утром перед зеркалом, он иногда задумывается: а вдруг он просто наживается на войне? Ответ не всегда очевиден.
Жорж Шойер не подозревает о коммерции, которая творится за стойкой. Он на удивление перенял у победителей культ тела и теперь вовсю занимается гимнастикой. Вдова Ритц это приветствует, Франк только вздыхает.
