Бармен отеля «Ритц» полностью

Бар за спинами у дам начинает пустеть.

Лили Хармаева – персона нон грата, и это все знают. Бывшая балерина язвительно машет ручкой дезертирам. Отзывается только Гитри. Он даже возвращается и подходит поцеловать дамам ручки, но затем тоже предпочитает ретироваться.

– А здесь ничего не изменилось, – весело отмечает Лили Хармаева. – Трусость по-прежнему правит бал. Отборные паникеры, готовые продаться любому, кто больше заплатит…

– Теперь ты понимаешь, почему я не хотела идти одна, – говорит Бланш.

– Я понимаю, дорогая. А вы, Франк? Не боитесь видеть меня здесь?

Два мартини готовы.

– Чего мне бояться, мадемуазель?

– А что Старая Карга узнает про мой приход, – хитро улыбается Лили Хармаева. – Вы знаете, у вас могут быть серьезные неприятности из-за того, что вы меня не выставили.

– Пока все в порядке, – невозмутимо отвечает он.

– Вы джентльмен, Франк. Я пью за ваше здоровье!

Но джентльмена точно ждут неприятности. Разве спустит ему вдова Ритц такое оскорбление? Он не выставил Хармаеву просто потому, что ни в чем не может отказать Бланш. Но надо быть настороже, и бармен кивает Лучано. Мальчик тут же становится у входа: если неожиданно объявятся Зюсс или Элмигер, Франк хотя бы не будет застигнут врасплох.

Тем временем Хармаева осушила свой бокал и смотрит куда-то вдаль. В ней теперь нет ничего вызывающего.

– Раз уж мы остались в своем кругу, я хочу, пользуясь случаем, поблагодарить вас за готовность помочь господину Рудерману, – вдруг добавляет она серьезным тоном. – К сожалению…

Она не договаривает.

Франк, как и все парижане, знает, что перед Рождеством арестовано несколько сотен видных представителей еврейской диаспоры: Рудерман слишком долго ждал, он попал под облаву вместе с другими отставными судьями.

– Вы ведь в курсе того, что в Компьене устроен лагерь для евреев? – спрашивает его Бланш.

– Я слышал об этом, да.

– А ведь у них французское гражданство, Франк. Их держат в ужасающих условиях! Расскажи ему, что тебе известно, Лили.

– Иоахим Рудерман сумел тайно отправить мне письмо. С риском для жизни. Он пишет жуткие вещи. Бараки рассчитаны на пятнадцать человек, но в каждом – не менее тридцати заключенных. Они спят вповалку на железных нарах, матрасы кишат паразитами. Во всех окнах разбиты стекла, днем и ночью дует ледяной ветер, многие больны. Пищи почти не дают. Все истощены и покрыты язвами от вшей. Туалеты мерзейшие, по ночам они испражняются в лохань. За три месяца их только раз водили в душ. Даже со скотиной обращаются лучше…

– Вы только представьте, Франк! – возмущается Бланш. – И почему все молчат? Не говоря о вашем Петене!.. А ведь эти люди – французы, черт побери!

– Я знаю, сударыня…

Франку сейчас не хочется думать о главе Французского государства. Его восхищение старым маршалом значительно померкло. Но интересно, как Лили смогла получить это письмо, ведь, по словам Зюсса, даже самые богатые евреи ничего не знают о родственниках, отправленных в Компьень.

Видимо, у нее надежные связи.

Когда же она вернулась в Париж?

И с какой целью? А вдруг Лили Хармаева большевичка?

О том, что подруги явились в бар, назавтра узнает весь отель. Только-только улеглись страсти, и вот Бланш дает Вдове отличный повод выставить себя из отеля. Франк думает и о Клоде Озелло. Немцы терпят его недружелюбие и патриотическую браваду – но все это потому, что в пределах отеля «Ритц» они с Бланш безобидны. А вот если к ним прибавится Хармаева? Тогда будет совсем другой расклад. Франк трет хрустальные бокалы для шампанского, чтобы занять руки и отвлечься от нарастающей в душе тревоги.

– А вы слышали об этой истории, Франк? – переспрашивает его Бланш.

– Простите, мадам, о какой истории речь?

– Мы говорили о Джоан Фонтейн и Оливии де Хэвилленд. Вы знали, что они родные сестры?

– Даже не подозревал.

Бланш продолжает доверительным тоном:

– И соперницы в номинации на «Оскар» за лучшую женскую роль! Церемония состоялась на прошлой неделе в Лос-Анджелесе. Джоан Фонтейн выиграла статуэтку и публично отказалась принять поздравления от старшей сестры. Об этом говорит весь Голливуд!

– Семья – это каторга, – уверяет Бланш бывшая русская балерина. – Надо вырваться из нее, разорвать оковы.

– Я предпочитаю не думать об этом, хватает и других забот, – вздыхает Бланш. – Бедняжка Хэвилленд, жизнь так жестока! Что-то я давно не ходила в кино, даже скучаю. Говорят, кинозалы переполнены. Но их отапливают, это тоже привлекает людей.

– Сходим завтра на дневной сеанс. Я хочу посмотреть «Золотой век» с Эльвирой Попеску. Я слышала, что это комедия, в которой высмеивают прожигателей жизни.

– В каком-то смысле это фильм о нас…

– Похоже, да. Франк, не согласитесь повторить?

– С удовольствием, госпожа Хармаева…