Бармен отеля «Ритц» полностью

Метрдотель «Багатели» сердечно приветствует Франка. Зал уже полон, Шпайдель сидит в глубине, в нише. Этот ресторан – постоянное место встречи деятелей французского кино. Здесь их вотчина. Сюда спешат Жаклин Делюбак, Фернан Грави, Даниэль Дарье, Жюни Астор, Вивиан Романс, Андре Люге, Сюзи Делэр, Пьер Френе. Доля французов среди клиентуры выше, чем у них «Ритце». Можно было бы вообще забыть про оккупацию, если бы не большой стол с офицерами вермахта, которые беспрестанно заказывают себе бутылки Pommery формата Magnum. Увидев входящего Франка, Шпайдель поднимается навстречу.

– Франк! Как поживаете?

Как обычно, униформа сидит на Шпайделе безупречно, его рука тверда, улыбка любезна. Франк отмечает, что тот чисто выбрит – должно быть, в конце дня еще раз зашел к цирюльнику. И все же под маской вежливости полковник чем-то озабочен.

– Франк, вы ничего не имеете против сухого шампанского?

– Конечно.

И полковник торжественно заказывает бутылку Krug 1911 г.

Бармен ловит заказ. Этот миллезим славен тем, что усиливает эмоции. И 1911 г. – знаменитый урожай.

– Вы заметили сейчас двойную радугу, как только дождь прекратился? – спрашивает Шпайдель. – Изумительно красиво. А вот это – чувствуете аромат?

Он достает из кармана конверт, внутри – срезанный цветок.

– Крокус из моего сада в Мангейме. Шесть дней путешествия по почте, а он все еще пахнет весной.

Франк подносит крокус к ноздрям.

Полковник прав, в этом аромате есть что-то неистребимо-волшебное.

– Это прислала моя жена. Кажется, присутствие капитана Юнгера сыграло со мной дурную шутку, я замечаю запах сирени, слушаю шум ветра в липах у отеля «Ритц»…

Прибывает бутылка Krug 1911 г. За что же он хочет выпить? Полковник в Париже уже почти два года, и Франк должен признать, что Шпайдель значительно облегчил ему жизнь. Он как-то смазал шестеренки, сумел задобрить Вдову и восстановил престиж бара; так что своим безлимитным пропуском он обязан именно Шпайделю. Он стал для бармена чем-то вроде охранной грамоты – и никогда ничего не требовал взамен.

– Ваше здоровье, Франк!

– Prost!

Для Шпаделя – крустад из устриц и антрекот из салернской говядины на ребрах, на гарнир – артишоки-пуаврад, тушенные в сидре. Франк выбирает яйца-пашот «Графиня» и крабовый плов с карри. Офицерский стол ведет себя все более шумно, французские кинематографисты усердно изображают веселье и поднимают бокалы, как бы участвуя в их вечеринке. Такой галдеж идеален для откровений, их беседу никто не услышит. Полковник берется за бокал, но не подносит его к губам.

– Дорогой мой, я не буду ходить вокруг да около, как говорите вы, французы. В среду я тоже уезжаю из Парижа. Переводят на Восточный фронт.

Вот значит как.

У Франка пропало всякое желание пить свой Krug. Это ни радость и ни печаль: он охвачен неодолимой тревогой. Так в окопах каждый раз увеличение пайка предвещало скорую атаку, и никто уже не радовался дополнительному куску сала, все думали о надвигающей кровавой бане. Надо было сразу догадаться, что это марочное шампанское предвещает одни неприятности.

За офицерским столом бодро затянули песню – самое время! Франк решается спросить:

– И как вы настроены, полковник?

– Берлин намерен расширить казни гражданских заложников во Франции. Вы знаете мое мнение на этот счет и наш Генштаб – тоже. Думаю, это и стало причиной моего перевода в Россию.

– Вы думаете, на Востоке будет иначе?

– В конце концов этот поворот судьбы – возможность приблизиться к истокам нынешней войны. Мы должны прорвать иудео-большевистский фронт, друг мой, это священная задача нашего века.

Неужели он действительно так думает?

Мейер просто кивает. Полковник продолжает:

– Я покидаю Париж не без сожаления, но мне импонирует возможность увидеть, что на самом деле происходит на российском фронте. И снова очутиться под боевым огнем, подтвердить цену своих погонов. Быть вместе с освободителями в час победы.

– И это истинное призвание солдата, – соглашается Франк. – Но скажите мне, полковник, до вас не доходили странные слухи с Востока?

– Слухи… Вы говорите о так называемых массовых расправах?

– Да.

– Значит, дошло и до вас…

– Чего только не услышишь в баре большого отеля.

Шпайдель напрягается и вдруг как-то нервно произносит:

– Пустая болтовня. Как можно поверить, что наши лидеры допустят такие зверства?

8 апреля 1942 г.

Но куда, черт побери, запропастился Лучано?

Вечер выдался тихим, и Франк просто хочет попросить ученика, чтобы тот перед закрытием протер несколько бокалов и надраил барную стойку. В конце концов мальчик обнаруживается в винном погребе. Он сидит по-турецки на дубовой бочке с пивом и очень сосредоточен. Застигнутый врасплох, Лучано заводит за спину левую руку с пробковой затычкой, а правой рукой засовывает к себе под бедро перочинный ножик.

– Что ты тут делаешь?

– Ничего.

– Что ты там прячешь?

– Ничего, говорю вам.

– Лучано, хватит! Давай сюда руку.